— Может, ты всё же расскажешь: почему Чуви стал вдруг тебе, да и другим, портить жизнь? — с нажимом спросил Бэбил. Петрос посмотрел на него и возмущено приподнял левую бровь.
— То есть больше обычного портит, — быстро поправил себя Мендель.
Петрос ответил не сразу. Он поднялся и, взявшись за поясницу, потянулся (позвоночники звучно хрустнули). Потом он закатал правый рукав и поднёс её к глазам. Бэбил увидел чуть опалённую перчатку с несколькими кнопками и двумя индикаторами на тыльной стороне ладони, где один из них быстро мигал ярко-красным светом.
— Надо будет сходить в техотдел, и проверить, — тихо, самому себе, прошептал Петрос, внимательно разглядывая перчатку. — А то в последнее время слишком барахлит. Хотя, чему я удивляюсь.
Лишь когда рукав был вновь аккуратно поправлен и застегнут, Петрос ответил, задумчиво глядя на Бэбила:
— Это длинная история, ну если вкратце, то его обвели вокруг пальца, а заодно и нас всех. Да так, что скандал с предательством Трохо Каалкопфа и диверсия Камо сущие пустяки, хотя о последнем ты и не знаешь
— Нет, не знаю, — подтвердил Бэбил. При этом он поморщился, при упоминании Каалкопфа. — Однако о самом Камо в Джитуку ходили страшные слухи, как и о его исчезновении несколько лет назад.
— Да, но давай об этом после того, как разберёмся с нашей основной проблемой, — неожиданно бодрым голосом произнёс Петрос. — Так что, будь ещё большим другом и перемести палец с кнопки «Стоп» на кнопку с перевёрнутой «3».
— А! — воскликнул Бэбил. Он уже забыл, что они находились в лифте, а его указательный палец чуть ли не сроднился с панелью. Но только он убрал палец со «Стоп», как вновь нажал на неё. Был ещё один вопрос, что возник в его голове всего лишь несколько минут назад, и тот очень хотел вырваться наружу. Не смотря на Петроса, Бэбил, как бы невзначай, произнёс:
— А он не плох.
— Кто не плох? — озадаченно переспросил Петрос, бросив пристальный взгляд на друга.
— Старший диспетчер Па Джехути. — сказал Бэбил с милой улыбкой на лице, покосившись на Гарибальди — Я не думаю, что вся эта идея с массой тёмного слоя принадлежит Чуви. Это идея Па, как по мне. Иначе ты не был на него так зол. Я прав?
— Ну да, его, — нехотя согласился Петрос. И снова Бэбил заметил странность в поведении друга. Хоть он и дулся, в тоне его речи появились тёплые нотки гордости. — От этого парня вечные проблемы. Он непредсказуем и вообще чаще мешает, чем бывает полезным. И вообще, мне его впихнули силой. Бэбил внимательно посмотрел на Гарибальди, и на его лице отобразилось понимание.
«Ты никогда не умел врать в такие моменты, Пепе. Этот парнишка здесь явно по твоей личной инициативе, но кто он тебе на самом деле?» — подумал Мендель, но всё-таки решил пока не беспокоить Петроса по этому поводу, а вслух произнёс:
— Ты это так говоришь лишь потому, что он осирисиец? Так ты ведь сам на треть осирисиец, мой дорогой друг — Петрос Хорус Гарибальди.
— А это тут причём? — выдавил из себя Петрос, вновь начиная сердиться. — Я презираю их консервативную прослойку, но к прочим осирисийцам, это не имеет никакого отношения. И может ты уже нажмёшь на чёртову кнопку?
— Да, прости, Пепе, — извинился Бэбил, нажимая на перевёрнутую «3».
— Смотришь на таких как Па и начинаешь верить, что осириссийцы не столь потерянный народ.
— Конечно, нет! — выпалил Петрос. Он попытался пригладить свои непослушные волосы на затылке, и продолжил. — Хотя есть у нас одна дамочка из их племени, которую я терплю лишь из-за её способностей, но в остальном она просто невыносима. Даже похлеще Чуви в плохом настроении. Кстати, она одна из мусорщиков.
— Серьёзно? — с большим любопытством поинтересовался Бэбил. — И кто же это?
Но Бэбил не услышал имени сложной личности. В этот момент лифт остановился, но он это не заметил, так как обомлел, зачаровано уставившись на Пепе. Тот на секунду закрыл глаза и через мгновение улыбнулся самой широкой и самой лучезарной улыбкой, на которую был способен.
Наверное, Петрос думал, что от этого он будет выглядеть дружелюбней, да вот только это было не так. Гарибальди сейчас походил на злобного гоблина-людоеда, добравшегося до жертвы после долгих недель питания брюссельской капустой.
Лифт открылся, и внутрь ворвалась новая волна шума.
Если в Диспетчерской эта полифония имела ритмику и свой темп, то здесь — в «Научном отделе», это был первородный и непредсказуемый хаос. Везде и повсюду что-то стучало, звенело, крутилось, пыхало или лопалось. Шум дополнялся необыкновенным цветопредставлением: дымом разных оттенков, цветными огоньками, мишурой и светом всех возможных и невозможных оттенков. Отчего основной цвет этажа — голубой, что ещё кое-как выделялся в пластике стен и кафеле, был чуть ли не полностью поглощён этим хаосом.
