— Ты бы, умник, сходил на лесопилку и достал горилки, — проворчал Гуменник. — И телефон. Обеспечь мне связь с Сильвой! У меня больше сил нет бегать! Я Гуменник, понимаешь? Я лидер партии и личный представитель президента!
Оказалось, что еще есть.
Лях скрылся за штабелями досок и пробыл там всего пару минут, но выскочил назад галопом и помчался к батьке. На пятки ему наступали трое мужиков с дубьем, и Гуменник не стал ждать, когда они приблизятся, рванул с низкого старта в сторону лесополосы. Пильщики скоро отстали, а потом и вовсе вернулись на свои рабочие места. Геббельс догнал его уже в лесополосе.
— Я понял! — на ходу закричал он. — Батько, я все понял! В Украине переворот!
— Да ты рехнулся, Лях! Какой переворот?
— Пока мы охотились на мутанта, президенту объявили импичмент, — уверенно заявил Лях, вращая горящими глазами. — Оппозиция! И отстранили от власти…
— Кто сказал?!
— Анализ показывает…
— Пошел ты, аналитик хренов!
— Но нас везде сразу узнают! И набрасываются!
— Потому что у нас медийные лица. Засвеченные!
— Да эти мужики что, телевизор смотрят? А сразу как собаки!
— Сколько тебя учить? Надо уметь разговаривать с народом!
— Ладно в кабаке контрабандисты, — возмущался телохранитель, — но на лесопилке-то! Явное непримиримое отношение к нашей партии!..
— Может, они москали?
— Хохлы, батько! Но базар подняли за оселедец! Он им — как красная тряпка для быков… Бандеровец, кричат!
— Кепку бы надел, — тревожно посоветовал Гуменник и погладил лысую голову.
— Где взять-то? Худо дело, батько. Тебе же раньше из всех хат рюмку горилки на блюде выносили. Девок давали целовать, на руках, как атамана, качали, помнишь?
— Ну! Встречали, как положено!
— И когда ты даже буянить начинал — пальцем не трогали, верно? Освободитель, кричали, кормилец-поилец!
— Давай-давай, ну? Суть излагай, Лях!
— Суть такова, батько… Если не президента, то тебя свергли точно! Это сейчас быстро делается. А то и вовсе партию прихлопнули!
Гуменник схватил его за грудки и потряс:
— Меня?! Гуменника? Я с москалями в Киеве бился! Я их в Крыму молотил и в Чечне, как баранов, резал! Я румын и албанцев мочил! И на майдане полки за собой поднимал!
— Ты же видишь, народ не признает, батько! Верный признак… Логично? А народ — он только увенчанным льстит. А развенчанных — топчет. Это не я так сказал! — Геббельс вырвался и привел себя в порядок.
— Как могут меня свергнуть? Я стоял у истоков партии! Я же — Гуменник!
— Хочешь скажу, почему?
— Опять какую-нибудь глупость?
— Нет, батько… Скорее всего, узнали, что ты не хохол, а прирожденный москаль.
Батько заозирался:
— Откуда могли узнать? Как?!
— Вчера по пьянке проболтался сам. Царице Тамаре. Своими ушами слышал.
— А почему… не контролировал? Почему рот не заткнул? Ты для чего приставлен?!
— Заткнешь тебе, если вздумал прелюдию показать. В стогу сена… А между прочим, я предупреждал. Сильва приставил к тебе свою сестру не для того, чтоб мутанта ловить. А для целей вполне определенных. Потому что давно уже прицелился на твое место.
Гуменник сел на землю, обхватив ноющую голову руками, навертел на палец оселедец:
— Что делать будем? Думай! Ты ведь тоже не хохол и не поляк!
— Оставаться в Украине нам никак нельзя… Не партизанить же идти в леса? Не в схронах отсиживаться.
— В схроны рано еще, думай!
— А на хрен бы этих оранжевых жовто-блакитников! — прямо сказал Геббельс. — Мне они давно надоели. Все у них глупо и бездарно. Рванем в эмиграцию.
— Вопрос — куда? На западе скушно, застойное болото. В Штатах законы идиотские, тотальный контроль…
— Может, в Израиль, батько? Партийная касса у нас на личных счетах…
— Тебя-то пустят, а я каким боком?
— Заключим однополый брак.
— А не боишься вдовой остаться? Моя партия в черном списке. В аэропорту Бен Гурион и повяжут. Потом сердечный приступ или автокатастрофа…
— Тогда путь один — домой, в Россию. И там все сначала.
— А что? — оживился батько. — Дома и стены помогают. Начинать сначала — это по-нашему. Да и опыт есть… Как же через границу?
— Через таможню нам нельзя, узнают. Воспользуемся «окном» на двенадцатом километре. Там знак на стене, «Смерть коммунистам»…
— А как в таком виде?
— Соваться в Россию в нашей униформе опасно. Сразу просчитают.
— Иди и раздобудь цивильную одежду, — приказал батько.
— А если опять нарвемся? Что-то бегать надоело… Пойдем голые.
— То есть как?
— В трусах. Сейчас лето, будто бы загораем. Гуменник подумал и стал стягивать сапоги:
— Черт, хромачи жалко, в Киеве на заказ шил, генеральские. И галифе настоящие, английские…
— Справим другую форму. Например, казачью, а? И на
Дон!
Батько достал из кармана галифе старинную запорожскую люльку, пососал мундштук:
— Люльку не брошу. Чтоб не досталась проклятым ляхам…
— Слишком заметный предмет, — стягивая с себя одежду, заметил Геббельс. — Да и табак кончился… Кстати, и серьгу вынь из уха.
— Е-ё! — вдруг воскликнул батько и оттянул оселедец. — А с этим что делать? Не выщипывать же!
— Что бы ты без меня делал, атаман! — Лях вынул ножницы и пощелкал у него над головой: — Подставляй свой локон.
— Это у тебя откуда?
