– Зззззззз, – пропищал надо мной комар. Я отмахнулся от него, но это не решило проблему. Через некоторое время я услышал его «зззз» снова, повернулся и громко хлопнул в ладоши – мимо. Я выдержал паузу и, держа руки наготове, замер, собираясь встретить нарушителя спокойствия очередным хлопком. Очень скоро я его не только услышал, но даже и увидел – хлоп! В этот раз хлопок получился ещё сильнее, я поднял руки на свет и увидел на ладони то, что осталось от комара, вместе с кровью, которая была в нём.
– Апельсин, ты заебал уже аплодировать! – ко мне повернулся недовольный Лимон.
– Я комара мочил, – я показал испачканную ладонь, но вряд ли он смог что-то разглядеть.
– Я ничего из-за тебя не слышу, – он повернулся к Банану. – Продолжай, Банан.
– Ну там, в общем, его посадили за то, чего он не совершал, и он умер в тюрьме в ту же ночь, потому что менты его сильно избили.
– Охуеть, – история, рассказанная Бананом, очень впечатлила Лимона.
Палата, в которой мы жили, была рассчитана на шестерых человек, но нас было пятеро. В комнате было две обычные кровати и две двухъярусные. Они стояли вдоль стен друг за другом: обычная кровать – напротив обычной, двухъярусная – напротив двухъярусной, и были разделены маленькими шкафчиками. В углу комнаты, левее от двери, стоял старый шифоньер. Прямо за моей кроватью был выход на огромный балкон, по которому можно было пройти в соседнюю комнату. Дверь на замок закрывать не разрешалось, да и саму дверь закрывать, в общем-то, тоже.
Темнота в нашей комнате (как наверняка и в комнате соседей) была разбавлена светом от уличного фонаря, который был расположен под огромным лиственным деревом, лампой к нам. И когда ночью дул ветер, раскачивая ветви, они с разной частотой заслоняли лампу, создавая в нашей комнате (и наверняка в комнате соседей) эффект заторможенного музыкального стробоскопа.
Напротив меня спал Арбуз (его голова была по-модному окрашена полосками, как у арбуза, за что он и получил своё прозвище), за мной спал Лимон, которого так называли по фамилии Лимонов. Он спал один на двухъярусной кровати, и никто не смел ему возразить, потому что в свои пятнадцать он был весьма крупным и занимался кикбоксингом. Сегодня он спал на нижнем ярусе.
Напротив Лимона спал Банан, которого так прозвали за то, что он в поезде съел килограмма два бананов, но так ни с кем и не поделился. Меня, для полноты картины, за цвет волос прозвали Апельсином, а всю нашу компанию нарекли фруктовым садом.
Мы познакомились и сдружились ещё в поезде и попросились у вожатых жить вместе, и в первый же день выяснилось, что мы – едва ли не самые проблемные подростки во всём лагере, из-за чего строгий вожатый Игорь переименовал наш фруктовый сад во сруктовый зад.
Над Бананом спал Чеснок. Чеснок был самым мелким из нас, не только младше на два или три года, но и выглядел как пятиклассник. Хотя, может, он пятый класс только и закончил. Чеснок имел множество прозвищ: Стук-стук, я твой друг; Вонючка; Мелкий; Сопля и т. д. Прозвище «Чеснок» прилепилось сильнее остальных, потому что он всегда ел чеснок за ужином и потом вонял весь вечер. Прозвища «Вонючка» и «Сопля», кстати, из той же серии. Однажды он подавился чесноком и так долго кашлял, что заплакал от страха, потому что Лимон ему сказал, что чесночный кашель – самый вредный. Те, кто давятся чесноком, буквально через десять минут уже умирают. И Чеснок заплакал, а пока плакал, всё вокруг залил своими соплями.
Его к нам подселили, потому что в другой комнате был полный набор – шесть пацанов. Чеснок всегда стучал на нас, за что мы его невзлюбили и за что он, разумеется, получал, потом он бежал жаловаться на то, что только что получил от нас, за что, естественно, получал ещё больше. И казалось, это не закончится никогда. Он никогда не успокоится, а мы никогда его не простим и не перестанем запирать в старом шифоньере слева от двери, в котором наверняка побывало немало чесноков.
– Я тоже похожую историю знаю, – подал голос Арбуз. – Про беспредел ментовской слышали?
– Про какой именно? – уточнил Лимон.
– Как чувака током пытали.
– Я – нет, – ответил Банан.
– Рассказывай, – кивнул Лимон.
