– Верно. Я спрашиваю, мистер Скотт, потому что эта картина может стать поводом для юридических разбирательств.
– Что вы имеете в виду? – спросил Лори. В его голосе явно чувствовалась паника.
Квик затушила сигарету.
– Возможно, нет необходимости вдаваться в такие подробности сейчас, мистер Рид. Это ведь не наш подход – в Скелтоне не принято устраивать выставку одной картины…
– Возможно, мистер Скотт, вы слышали о непростой судьбе культурных ценностей в Европе в тридцатые годы, – перебил ее Рид. – Многие из них исчезли. Нацисты срывали их со стен музеев, мародерствовали в частных домах…
– Эта картина не была украдена, – сказал Лори.
– Вы так уверены?
– Да. Моя мать не могла ничего украсть.
– Я и не предполагаю, что она украла. Однако она могла запросто приобрести краденую вещь. Роблес – испанец, работал, насколько нам известно, исключительно в Испании, хотя его картины продавались в Париже. У вашей матери были какие-то связи с Испанией?
– Я об этом не знаю.
– Тогда вот вам одна гипотеза. Произведения искусства довольно свободно путешествовали по Европе в те дни. Гарольд Шлосс был известным венским галеристом, специализировавшимся на искусстве начала двадцатого века. Если он продал «Женщин в пшеничном поле», то вполне мог продать и другие работы Роблеса. Шлосс владел галереей в Париже, и вполне возможно, что ваша картина оказалась там в то же самое время.
– Она попала из Испании в Париж?
– Не исключаю такой возможности. К тому моменту Роблес уже вернулся в Малагу, так что Гарольд Шлосс мог навестить его и там. Арт-дилеры путешествуют повсюду, выискивая новые таланты.
– Но все это лишь предположения, мистер Скотт, – пробормотала Квик, – лишь догадки…
– Многие из парижских галеристов были евреями, – продолжал Рид. – Я не знаю, какова судьба Шлосса, это нам еще предстоит узнать, но в сорок втором, когда оккупация длилась уже год, нацисты закрыли многие галереи, а владельцев интернировали, прежде чем отправить их дальше… ну, вы понимаете, в лагеря. Множество картин так и не было найдено. Другие были спрятаны и впоследствии обнаруживались в самых неожиданных местах. Например, в лавках старьевщиков. В чемоданах. В старых железнодорожных туннелях. На блошиных рынках.
Воцарилась тишина. Я стояла за дверью затаив дыхание.
– Господи, – сказал Лори.
– После войны те нацисты, которых удалось поймать, заявляли, что многое сожгли. Конечно, это чушь собачья. Слишком уж много они наворовали, чтобы все это уничтожить. И они отлично знали, что делают. Нацисты понимали: они похищают произведения немалой цены, несмотря на все заявления о том, что этим вещам нет места в новой эстетике рейха.
– А как вы думаете, какая судьба постигла Гарольда Шлосса? – спросил Лори.
Казалось, этот вопрос подействовал Риду на нервы.
– Я уже сказал, что постараюсь это выяснить.
– Картина не была украдена, – повторил Лори.
– Этого нельзя знать наверняка – по крайней мере, сейчас. В первой половине века на рынке произведений искусств творился настоящий хаос, и мы до сих пор собираем обломки. Искусство всегда использовалось не только для получения удовольствия, но и для других целей – будь то рычаги политического влияния или буханка хлеба.
– Хорошо. – Лори провел пальцами по волосам.
– Я нахожусь в контакте с представителем фонда Гуггенхаймов, он оказывает мне большую помощь в получении информации об Исааке Роблесе – если она вообще есть в природе, – которая могла бы пролить свет на вашу картину.
Лори медленно выдохнул.
– Наверное, я должен вас поблагодарить, – сказал он.
Лори направился к мольберту, чтобы взять с него картину, но тут Рид выставил руку вперед.
– Не находите ли вы, мистер Скотт, что, учитывая все обстоятельства, картина была бы в большей безопасности, оставаясь здесь? У нас есть ночная охрана и система сигнализации. Боюсь, что в Суррее…
– Криминальной столице мира?
Тут вмешалась Квик:
– Кончина вашей матери… о ней объявили в газетах?
– Да.
Я очень удивилась – что это за люди такие, о чьей смерти объявляют в газетах?
– Такого рода информация как раз и может привлечь грабителей, – заметил Рид. – Они ведь думают, что у людей, о чьей кончине объявляют в прессе, можно что-то отжать.
Признаться, меня удивило, что Рид использовал слово «отжать», которое, на мой взгляд, больше пристало какой-нибудь Памеле.
– Понимаю, мистер Скотт, что это может вам показаться блажью, но все-таки – позвольте нам присмотреть за картиной для вашего же блага. Так будет безопаснее.
Рид оказался тем еще ловкачом – одновременно вежливый, напористый, авторитетный, успокаивающий.
– Ладно, – сказал Лори. – Пусть немного побудет у вас.
– Благодарю вас – искренне. Я выйду с вами на связь, как только у меня появятся новости. Все это очень интересно, мистер Скотт. Могу только поблагодарить вас за то, что вы обратились в Скелтон за помощью в вашем расследовании…
– Могу я оставить себе фото? – спросил Лори, взяв в руки потертый квадратик.
– Оставить? – переспросил Рид, словно не понимая.
– До нашей следующей встречи. Просто чтобы получше рассмотреть.
