Муза полностью

Тереза знала, что Исаак съездил в Малагу за деньгами, отправленными из Парижа телеграфным переводом, а оттуда сразу отправился в штаб-квартиру «Рабочего союза», чтобы пожертвовать две трети заработанного на распространение политических памфлетов, в фонд помощи потерявшим работу, на одежду и еду. Нельзя было не восхититься тем, насколько эффективным оказался план Олив: ее картина, при посредничестве ни о чем не подозревающего отца, поддержала политическую повестку. Одну треть суммы Исаак оставил себе, что привело Терезу в ярость. Она потребовала, чтобы брат отдал эти деньги Олив, но в ответ услышала, что они изначально предназначались для него. «Мне надо что-то есть, – сказал он. – Нам надо что-то есть. Или ты собираешься весь год питаться крысами?»

Крысы. Уж не потому ли они ей снились?

– Тереза, ты меня слушаешь?

– Да, сеньора. – Служанка сложила последнюю Сарину кофточку и убрала в ящик гардероба.

– Это я его вдохновила.

– Я не сомневаюсь, что он вам очень благодарен.

– Ты так думаешь? Ах, Тереза. Мне не хватает событий. Я начинаю скучать по Лондону.

Тереза стиснула кулачки среди шелковых и атласных нарядов, чего не могла видеть их обладательница. «Так поезжай и забери меня с собой!» – крикнула она про себя, прекрасно понимая, что это невозможно. Несмотря на всю ее жалость к Саре Шлосс, та никогда не отблагодарит ее подобным образом.

В отсутствие отца Олив было проще видеться с Исааком. Они встречались несколько раз в неделю, обычно у него в коттедже, когда Тереза трудилась по хозяйству в финке, а Сара отдыхала после обеда. Позже Олив еще долго почти физически вспоминала эти встречи, свои ощущения, когда он в нее входил, – непередаваемое чувство: ты освобождаешь для него место, а он рвется все глубже и глубже, испытывая райское наслаждение, сравнимое разве что с твоим собственным.

Она никогда не чувствовала себя полностью удовлетворенной. Ее аппетит – кто бы мог подумать? – был неутолим. Какое счастье: она могла вызвать это состояние по своему желанию, и оно не шло на убыль. С ним она совершенствовалась, становилась той женщиной, какой была задумана. По ночам она запиралась у себя на чердаке и рисовала. Она становилась все увереннее, и ключевую роль в этом играл он. Вот чего Терезе никогда не понять: Исаак – движитель ее развития как художницы. Олив воротило от Терезиного скорбного лица, ее сердитых взглядов. От нее шла энергия, обратная той, которая исходила от ее брата.

Зазеленели оливы, выстроившиеся сомкнутыми рядами на склонах холмов. Заплодоносили апельсиновые деревья вдоль дорог. Она вгрызалась ногтями в твердую кожуру раннего плода и оставляла на нем свежий шрам. Какой свежий, какой чудесный. И мир был таким: свежим и чудесным. Есть ли еще что-то, кроме живописи? К чему ей обратиться? Для нее нет ничего невозможного. Олив Шлосс состоялась.

В очередной свой приход в коттедж она застала Исаака за чтением письма перед деревянной топкой на кухне. Она хотела его поцеловать, но вместо этого он протянул ей листок.

– Что это? Что-то случилось?

– От Пегги Гуггенхайм. Прочти.

Озабоченная, Олив села за стол и начала читать.

Дорогой мистер Роблес,

Ваш адрес мне дал Гарольд Шлосс. Простите мне мою прямоту, но я считаю, что в таких вопросах нет ничего важнее, чем откровенное выражение своих мыслей. Я надеюсь, что вы как художник, лишь недавно столкнувшийся с миром бизнеса, со мной согласитесь. Ибо у меня нет желания оставаться безликим «покупателем» – ваше произведение украсило мою стену, и я полна радостных чувств.

Олив оторвалась от письма. Голова у нее пошла кругом.

– Исаак, как здорово…

– Читай дальше, – перебил он.