И вот я пал в эту мысль, на раскаленный песок майского пляжа в городке с приятно пахнущим названием Encinitas (с испанского слово переводится «сосны» — именно во множественном числе, сладко же, не правда ли?..), ненадолго расслабился, ощутил щемящую в позвонках и под сердцем нужду расслабиться до состояния забытья. Там, в Бостоне, мы короновали нашу Королеву, наше совершенство. Я люблю ее, это признание нужно и можно оставить где угодно, походя, на полях, я хвастаюсь ею даже перед Тибетцем и Гуру-мой: моя совершенная подруга, превращающаяся в доктора наук, вырывающая в невероятной гонке с главным противником — самой собой — право на равных говорить с элитой высшего мира. Рядом мы, крестьяне, можем только мельтешить и слабо трубить в свои трубы, объявляя: «Королева, Королева!..» Посвящать ей отдельные главы и целые книги, сплетни. Целый лес сплетен растет вокруг нас, но я не запоминаю, фиксирую только дорогу домой, из царства науки в темень суеверий, к людям веры, в свое guilty pleasure — магическое, запретное, презираемое смешение реального и нереального.
Всегда хочется прямой солнечной славы писателю во мне, но всегда хочется заступить за грань того, что признано и принято, то есть в тень, где царствует мистическое неостановимое превращение, и всегда, заступая, я заступаю недостаточно, без смелости, без подлинной веры. Но если не заступать в область темного и непризнанного — как дастся тебе признание? Не силой же забирать. Уж если собираешься — казалось бы, иди бескомпромиссно, иди, будто до тебя не было ни литературы, ни магии, ни какого-либо слова о ней, пиши с искренностью и очарованием неофита, но нет-нет, для этого понадобится вера… И в Бостоне я начинаю писать совсем о другом, сам не знаю, откуда это поднялось.
Тибетец постоянно просит написать о нем, Тибетец умыт солнечной яркой энергией, огненным столпом славы, но тяжелый след преступления делает его изгоем, и вот он просит: «Сделай про меня». А во мне уже ожил и бормочет детектив Рэндал, я пишу трехчастный огромный детективный роман. Первая часть — дневник, ну или вернее рукопись, написанная и плохо переведенная на русский (непонятно, кто и зачем переводил, экзистенциальные вопросы про происхождение голоса текста еще не волновали меня), сырая умышленно, но чересчур несовершенная для читателя, наивная и глупая история богатого наследника богатого дома. Того самого, который вечно мечтал унаследовать я, но я‐то произошел из разграбленной и изнасилованной трижды за век страны, из страны тяжелейшей кармы, там все непросто, там я наследую, а потом продаю тридцатиметровый клочок бетона и коммуникаций на самой окраине древнего имперского города. В устаревшей у меня на глазах империи все еще гордых бедняков не приходится рассчитывать, что где-то в болоте, из-под тины и трясины всплывет вдруг сундук с дедушкиным золотом. Ничего не будет, не надо смеяться. Все, что могло всплыть, разграбили еще моим нежным детством, и мне досталась третья за век инкарнация империи бедняков…
