Лицо у Джорджа мокрое и холодное, как кухонное окно. Он устраивает целое представление, надевая шлепанцы и раскуривая сигарету, чтобы казалось, что он очень занят. Джордж занимает много места. Банти все время твердит, что Над Лавкой слишком тесно (обычно в той же фразе упоминается «миленький домик в пригороде»), но, по-моему, это в основном из-за Джорджа. Кажется, что Над Лавкой и правда очень тесно, но, по-моему, это иллюзия. Патриция в последнее время почти не выходит из спальни, а Нелл занимает даже меньший объем, чем призраки.
Может, будет лучше, если кто-нибудь из них двоих, Банти или Джордж, насовсем поселится в Лавке, — Банти пропихивала бы Джорджу еду по коридору, а он взамен передавал бы ей грязное белье на стирку.
— Бант, а нельзя ли мне чайку?
Джордж старательно подражает манере, в которой, как ему кажется, беседуют счастливо женатые пары. Он часто это делает, когда Банти в плохом (во всяком случае, в худшем, чем обычно) настроении. У него выходит так фальшиво, что Банти только злится еще больше. Если все мы это видим, почему этого не видит Джордж? Банти бросает чистить картошку, вытирает руки и шумно вздыхает. Она ставит чайник на плиту и зажигает газ. Выражение лица у нее при этом точно как у Девы Марии, стоящей у подножия креста на картине в католической церкви, куда меня недавно привела Кейтлин Горман, моя новая подруга. (Никто, даже Патриция, не знает, что я там была!) Мне не понравилось — сплошные каплющие кровью сердца и изображения людей, делающих разные ужасные вещи с другими людьми. Банти понравилось бы, сумей она перебороть свое недоверие к католицизму.
— Этим и девочка может заняться. — Джордж указывает на брошенную в раковине картошку.
— Нет, не может, — огрызается Банти (к большому облегчению «девочки»).
Банти всем видом говорит, что будет защищать свою картофелечистку до последнего клубня. Она отводит волосы со лба извечным жестом страдалицы. Женская доля тяжела, и Банти костьми ляжет, но не допустит, чтобы у нее отобрали ореол мученицы. В кухне идет титаническая борьба двух воль, и я в ней лишь беспомощная пешка. Джордж как будто хочет устроить серьезный скандал, но каждый раз идет на попятную, поскольку в глубине души не готов к последствиям. Джордж попал в немилость у Банти в тот день, когда мы открыли первое окошечко предрождественского календаря (точнее, когда Джиллиан его открыла, как она делает почти каждый день; Патриция обошла эту проблему, изготовив свой личный календарь из коробки от кукурузных хлопьев). Я ни с кем не обсуждаю новую фазу холодной войны между родителями (больше похожую на ледниковый период); впрочем, мы с Джиллиан вообще редко что-либо обсуждаем — обычно она орет, а я ее игнорирую. Патриция, вступив в подростковый возраст, совсем перестала с кем-либо общаться. К тому же у меня в запасе нет нужных слов — пройдет еще несколько лет, прежде чем мой словарь станет достаточно богат.
Джордж гасит сигарету, странно фыркает горлом и откидывается назад, наблюдая, как Банти заваривает для него чай (на дворе все-таки 1959 год). Джордж прокашливается и сплевывает в носовой платок как раз в тот момент, когда Банти с остекленелыми глазами ставит перед ним чашку на блюдце. Точно с таким же выражением лица она (непременно в резиновых перчатках) подбирает его носки, трусы и носовые платки и роняет в ведро с дезинфицирующим раствором, прежде чем присоединить к остальному, почти непорочно чистому, белью в стиральной машине «Инглиш электрик».
Банти вновь завладевает картофелечисткой, а я по-прежнему торчу в дверях, не уверенная, нужна ли я еще в роли пешки. Родители как будто забыли, что сегодня канун Рождества, и, хотя на комоде стоит пирамида корзиночек с изюмной начинкой, праздничного настроения нет и в помине. Я замечаю на холодильнике рождественский пирог, еще не покрытый глазурью, — марципан словно сигналит о чем-то своей наготой. Это плохой знак. Рождественский пирог — близкий родственник трайфла, подаваемого в День подарков;[23] Банти относится к обоим с благоговением, близким к тому, что испытывает мать Кейтлин при виде рождественского вертепа в церкви.
— Мы сегодня точно идем на пантомиму? — безрассудно спрашиваю я.
— А для чего же, по-твоему, я тут зашиваюсь? — Банти резко поворачивается, пронзая воздух картофелечисткой, словно кинжалом, и обводя ею панораму: корзиночки, пирог, картошку и Джорджа.
— И еще я не успеваю сделать десерт. — Она смотрит на Джорджа, сузив глаза, и угрожающе добавляет: — Придется есть консервированные фрукты.
Она бросается на банку персиков, вонзает в нее когти открывалки и вываливает персики в большую стеклянную вазу, как золотых рыбок в аквариум. Джордж встряхивает вечернюю газету и принимается тихо, под сурдинку насвистывать «Перезвон бубенцов».
— Руби, тебе что, заняться нечем? — резко спрашивает Банти.
Нечем. Я не знала, что в канун Рождества обязательно надо чем-то себя занимать.
— Где наша Джиллиан? — вдруг спрашивает Джордж.
