Музей обстоятельств (сборник) полностью

Вот еще картинка. Пушкинская улица, скверик с памятником А. С. Через полчаса здесь начнется какое-то юбилейное мероприятие (1999). Я прохожу мимо – останавливаюсь. Вижу забредшего сюда Ширали. Он стоит возле памятника – тросточка, руки за спину. Поразило визуальное сходство с юбиляром – только не с тем Пушкиным, которого мы знаем по Кипренскому, а с Пушкиным невозможным, пережившим всех – и Лермонтова, и Гоголя с Белинским, и даже самого царя Николая. Вокруг «новые веянья», «энтузиазм», а он, которому далеко за полтинник, печально стоит посреди чужой эпохи, зацепившись взглядом за какой-то крючок на ограде, и то ли ничего не понимает, то ли понимает все. От кого-то слышал как раз, что будто бы совсем Ширали сдвинулся на Пушкине (еще одна сплетня-легенда), а тут такое буквальное безотчетное сходство.

И я подумал: жил бы Виктор Ширали в те годы, он ведь наверняка уложился бы в известные сроки, и дело не в институте дуэли, Кавказе и прочих селекционных факторах, а в объективности тогдашнего порядка вещей, один из громких псевдонимов которой – «Судьба поэта». Виктор Ширали из тех поэтов, кто судьбу безоглядно испытывает.

Коль скоро человек-легенда, то и существует двояко: и живет, и бытует. Сюжет бытования может сходить на нет, может назваться как-нибудь так: «Забытый Ширали», например, – и в случае с Ширали это тоже будет легендой. Легенда о Ширали на каком-то этапе порождает себе подобную – легенду о себе, о том, как она забывается. Когда говорят о живом «забытый» (в конце девяностых в суждениях о Ширали – общее место), значит, все-таки помнят.

Эпизод «Возвращение Ширали» красив и похож на чудо. Вдруг обнаруживается, что Виктор Гейдарович абсолютный (день в день!) ровесник Победы. Круглая дата. У меня в руках роскошно изданный том избранного («том Избранного» – невольная двусмыслица, которую не хочется исправлять); называется «Поэзии глухое торжество», и действительно, есть что-то торжественное в черном переплете с тиснением; когда-то похожим образом издавали тибетскую Книгу Мертвых. Но нет, здесь все живое и трепетное.

И вот, читая и старое и новое, и знакомое и неизвестное, я невольно задумываюсь о тихом гении Ширали. Речь, собственно, и не о Ширали вовсе; и не о том, что «В. Г. Ширали – это гений», хотя бы и «тихий» («притихший»), – это мы под словом «гений» всё теперь «сверхспособности» подразумеваем, «исключительный талант» (мало ли у нас гениев), я-то как раз о гении в античном (и пушкинском) понимании – как о духе, о божестве. А уж в какую он оболочку там попадет, оно всяко случается. Вон современник Пушкина расстраивался: «Аполлон обидел нас: / Посадил он обезьяну / В первом месте на Парнас». Один знакомый поэт в сильном подпитии говорил мне: «Да что ваш Пушкин! Подумаешь, Пушкин. Я бы тоже так мог. Ему там сверху все диктовалось, а он только записывал!»

Виктору Ширали тоже, несомненно, диктуется.

Шум моря.

Три поэта на палубе. Первый и Третий – бывалые

поэты. Второй – молодой.

Первый(восторженно.) Сеньоры поэты! Взгляните, как причудлив закат!.. Верите ли вы, что завтра наступит новая эпоха?

Второй(восторженно). Нет, не в Неаполь плывет наш корабль, не в Неаполь!.. К чертогам Феба!.. вот куда!.. В объятья Аполлона!..

Третий(восторженно). Собрать себе свиту из лучших поэтов Испании – какая великолепная идея!.. Я нахожусь в четвертом десятке. А вы?

Первый. Никогда не молился так истово, как в ту ночь. Благодарю тебя, Всевышний, за то, что ты допустил назначение его сиятельства графа Лемоса вице-королем Неаполя!

Второй. Там бьет кастальский ключ!.. кастальский ключ!.. он бьет…

Первый. Вы правы, сеньоры, от конкретной должности в наше время зависит многое. Особенно если должность принадлежит вашему благодетелю. Какова власть, таково и вдохновение.

Второй. Я счастлив, я счастлив, я счастлив…

Третий. Жизнь меняется к лучшему.

Первый. Несомненно.

Молчат.

Шум моря.

Второй. А что Сервантес, он еще жив?

Первый. Сервантес? А почему вы спросили про Сервантеса? Вот о ком хочется думать меньше всего.

Второй. Все как будто забыли о нем. Ничего не публикует уже несколько лет. Его Дон Кихот, этот сумасшедший идальго, далеко опередил в известности самого автора.

Третий. Дон Кихот на виду, Сервантес – в тени. Мы – в море.

Первый. Не беспокойтесь, он жив. Говорят, даже пишет.

Второй. Прозу? Стихи?

Первый. И комедии тоже.

Второй. Отчего ж он не с нами?

Первый. Догадайтесь. Загадка.

Третий. А вам бы очень хотелось увидеть Сервантеса на корабле поэтов?

Второй. Я с ним не знаком…

Третий. Мое мнение таково, сеньоры: единственная причина отсутствия Сервантеса на этой палубе – его собственная гордыня.