Фрукт, прямо говоря, плюгавенький. И какой-то, как сказать? Нечеткий. Как плохая фотография. Бывают люди — сразу видно, кто такой. Мужик. Или, напротив, мямля. А этот… ни то, ни другое, глазки спрятал за очками, улыбается, а сам как будто бы в расфокусе. К ногтю его, и вся недолга.
— Слушаю вас. Уважаемый… э… Павел Савельевич. Редкое отчество. Не из столиц?
— Не из столиц. С Азова.
— Это хорошо. Это, говорю, похвально. Что привело вас, уважаемый Павел Савельевич? Да вы присаживайтесь, вот кресло. Большое, не в размер, но в старину других не делали, простите.
— Да-да, владыко, понимаю: богатыри — не вы. — Павел жестко улыбнулся.
Его предупредили, что Вершигора сентиментальничать не станет, прежде чем начать серьезный разговор, попробует взять на излом. Епископ смотрел с упорной лаской, чуть наклонив большую голову с курчавыми, тугими волосами и поглаживая раздвоенную бороду: ну? что? я жду?
Епископ принимал не в городе, а в пригородном монастыре; насколько было все убого на подъезде, барачные постройки мышиного цвета, отсыревшие пятна на стенах, настолько все в обители сияло. Даже слишком. Как будто бы построили не в девятнадцатом столетии, а вчера: ровные дорожки, чернозеленые ели, открыточные сине-золотые купола на толстом низком основании. Со старым храмом гордо контрастирует шатровый стилизованный собор эпохи Александра Третьего; братский корпус набело оштукатурен, с узнаваемой примесью хохлятской синьки; из трубы выдвигается в небо ровный дымок. Такие же дымк
В епископских покоях тишина. Жиреют могучие фикусы, толстые листья фиалок на окнах покрыты женским пушком. Сотрудники скользят тенями в жарком коридоре: натоплено крепко, на совесть. В кабинете ровно тикают настенные часы, бесшумно ходит медный маятник, гоняя по зеленым стенам солнечных зайчиков, блеклых, зимних. Перед иконами в киотах мелко светят разноцветные лампадки, а по углам на стульях разлеглись ленивые коты, размером с добрую собаку, смотрят нагло, деревенски.
У Шомера коты поласковей, посимпатичней.
— Про богатырей — остроумно, — неожиданно сказал епископ, не дождавшись продолжения. — И самокритично. Но все-таки, хотелось бы, Павел Савельевич, знать, чем, так сказать, могу?
— Видите ли, Ваше высокопреосвященство…
— Я покамест просто преосвященство, без высоко.
— Ваше преосвященство, вы ведь знаете, откуда я, и с чем приехал. У музея нижайшая просьба: давайте оставим все как есть.
— А как все есть?
Голос у Вершигоры утробный, низкий, с опасной хрипотцой; говорит он тихо, чтобы собеседник напрягался; левый глаз прищурен. Владыка явно ценит собственную хитрецу. Ладно, главное — не разозлиться, не сорваться.
— А так все есть, что здание построено владельцами усадьбы и никогда церковным не было…
— А каким же было? Нецерковным? Капищем? Масонской ложей?
Издевается, гад, прости мя, Господи. Терпение.
— Оно было церковным в том смысле…
— Ну, вот видите. Церковным. Правильно. Таким и остается.
— …в том смысле, что там были службы, а юридически он числился домовым храмом, и на балансе церкви не был никогда.
— Интересно мыслите. Баланс. Интересно. Продолжайте, я весь внимание.
— Да что тут продолжать, владыко? Мы не только не мешаем, мы помогаем совершать богослужения…
— О, не знал. А что же вы, читаете, поете?
— Владыко. Очень просим: пусть все остается на своих местах.
Епископ откинулся в кресле (кресло у него вольтеровское, не по сану, ехидно отметил Павел про себя). Посмотрел поверх Саларьева. Внушительно и твердо помолчал, как будто бы чего-то дожидаясь.
Раздался деликатный перезвон часов; внезапно вспомнилось, как по офисным просторам разносился тонкий серебристый звук перед приходом Ройтмана.
— А и так все на своих местах. Павел Савельевич, а? Фундамент, стены, купол, крест. Вот я хочу спросить. Вы читали «Венецианского купца»? Уильяма Шекспира, — зачем-то уточнил епископ.
— Читал, владыко.
— А помните, о чем там говорится?
Павел ответил с такой демонстративной вежливостью, что прозвучало слишком дерзко.
— Я помню, ваше преосвященство. Помню. Но хотелось бы от Вас услышать.
— А там говорится о том, как жид-торговец, Шейлок, пожалел кусочек мяса для христианина. Вот о чем там говорится.
Возникло ощущение, что кто-то скручивает жгутиками кровеносные сосуды в голове, и тихо дергает, чтобы под кожей пробегала судорога. Держаться до последнего, держаться.
— Владыко, Вы простите, но я должен прямо Вас спросить. Это Вы меня называете жадным жидом?
— Нет, я лишь рассказываю вам сюжет Шекспира. — Вершигора осклабился.
Павел наконец-то справился с собой. Давление понизилось; он вновь почувствовал покой, разлитый в воздухе. Противный дед. Но вокруг него — уютно, хорошо. И пора переводить их интересный разговор в другую плоскость.
— Кстати о жидах. Наш директор, Теодор Казимирович Шомер, попросил передать Вам личное письмо.
