Он почувствовал, что счастье, которое само просилось в руки, беспощадно ускользает в никуда.
— Влада… дорогая Влада… послепослезавтра я лечу на Север, дальше некуда, на самый-самый край…
Секундное молчание, перенастройка мысли, выдох:
— Куда конкретно?
— В Торинск.
Пауза, свободное парение, воображаемый щелчок — раскрывается запасной парашют.
— В Торинск… Как интересно. А зачем? — Злой следователь отставлен, допрос окончен, на выходе из кабинета вас встречает добрая подруга. Голос влажный, слова удивленно растянуты. — И как надолго?
— Я же вам рассказывал, что делаю музеи? Вот и господину Ройтману, знаете такого, довелось сочинить.
— Но Ройтман продал комбинат?
— О, вы в курсе… вот вы какая… Продать он продал, а музей останется. Вернусь оттуда двадцать пятого. Может быть, на той неделе? — И зачем-то добавил детсадовское, робкое: — А?
— Торинск, говорите. Нет, у меня предложение получше. Вы там жестко привязаны к месту? Удрать на пару дней не сможете?
Павел весь похолодел. Что происходит? Не пускаться же в рассуждения о женской логике?
— А удрать — куда? — И быстро добавил, пока она не передумала. — Могу, конечно же могу. Только бы не в самый первый день.
— Удирайте, Павел, на третий. Неподалеку, в Красноярск. — Голос сразу стал еще теплей, еще заманчивей. — Купите на местном сайте билеты, закажите отель, лучше в ярмарочном комплексе, он новый и не на виду, и шестнадцатого встретимся. Вот такое назначаю вам свидание.
— А вы? Как вы-то там окажетесь?
— Я? Телепортируюсь.
— Но все-таки?
— Слушайте, вы что, не любите тайны?
— Не люблю.
— А я обожаю. Я в детстве никогда не лазила ночью под елку, не разворачивала новогодние подарки, ждала сюрприза… Что же, Павел Саларьев, будем считать, сговорились. Чините свой район и объявляйтесь. Только не стучитесь в скайп, я вас буду вызывать сама.
Теперь Иван Саркисович непроницаемо молчит. Ни приятия, ни отторжения. Стена. Слушает, не глядя в глаза, время от времени водит пальцем по экранчику, читает, морщится, опять чего-то пишет, сам себе под нос бормочет:
— Нет, что делают, мерзавцы?
И на слова директора не реагирует.
Обессилев, Шомер замолкает. Иван Саркисович кусает губы, демонстративно думает.
— Все сказали? Точно? Никаких капканов? Смотрите, если что не так, мы не забывчивы.
Кожа на его лице опять растягивается, нервным тиком отдается скрытый гнев.
— Да, это все, без утайки.
Иван Саркисович растягивает губы в подобие скептической улыбки.
— И что же, никакого личного интереса?
— Не очень понял?
Иван Саркисович снимает очки. Резко, с умыслом. Глаза у него размыто-голубые и мучнистые, на выкате, смотреть в них страшно. Говорит почти презрительно.
— Да все вы поняли.
Шомер, глядя собеседнику в плечо, бормочет:
— Мой интерес — какой? Я там директор, я там жизнь провел, мой долг...
Иван Саркисович вскидывает брови, отчего мучнистые глаза выходят из орбит, как при базедовой болезни.
— Хорошо, спрошу иначе. Вы там собственные бизнесы построили?
Ерзая, как на допросе, Шомер сопит. Чтоб тебе было пусто, чего ты в душу лезешь, можешь помочь — помоги, а не можешь — не мучай. Но деваться некуда, карты на стол.
— Построили.
— Какие?
Экий дотошный господин. И зачем ему мелкая сошка?
— Как сказать… гостиница, кафе… лошадков покататься… по мелочи, ничего такого…
— Да не прибедняйтесь, ладно вам.
— Но все налоги…
— Я же вам сказал, я не из этих, — говорит Иван Саркисович досадливо. — Мой вопрос другой: вы завязаны на деньги, лично?
Шомер, страдая, сдается:
— Завязан.
Собеседник бескорыстно веселеет:
— Вот об этом я и спрашивал. Мне ведь нужно что? чтобы вы не соскочили. И чтобы я не подставлялся. Личный интерес — надежная гарантия.
Неожиданно без стука входит человек — молодой, по шомеровским меркам просто мальчик, в черном костюме, черном галстуке, молочно-белой рубашке со скругленным воротом, на манжетах монограмма и литые запонки, в правой руке, как партийная черная папка, такой же экранчик в футляре.
Не обращая ни малейшего внимания на гостя, как собака серьезной породы на бобика, прямиком идет к начальнику, машет перед ним экранчиком и несет какую-то абракадабру:
— Иван Саркисович! Опять они по фейсу, в штыковую, надо срочно что-то делать, проиграем!
Начальник с непонятной злобной радостью глядит в экран, и командует на тайном языке:
— Сделай на фейсе пометку: «вне партий», точно говорю, скачком все вырастет!
Паренек налился радостью, как стосвечовая лампочка светом:
— Иван Саркисович, вы гений, понял!
И пулей высвистел из кабинета.
Начальник проводил его веселым детсадовским взглядом, повернулся к Шомеру — о, как же быстро этот человек меняется! Выражение лица опять высокомерно.
— Теперь еще один вопрос. Музеев как собак нерезаных, всех не поддержишь. Почему именно вам я должен помочь?
— Ну… как сказать… вы не должны, вы можете.
— Могу. Но вам-то — почему? Ведь вы мне совершенно не мешаете.
Шомер снова в тупике. Не знает, что ответить. И поэтому идет ва-банк:
— Но вы Святейшему поможете? Вы обещали? А ведь он вам не мешает?
Иван Саркисович держит театральную паузу, надевает очки и меняет гнев на милость. Дед его опять развеселил.
