Сквозь толпу шныряли подавальщики с подносами; никто еду не брал, только ласково и скромно опускали губы в полные бокалы, и, не делая глотков, продолжали медленно беседовать. Павел жестом подозвал официанта, демонстративно цапнул тарталетку с сизой белужьей икрой, и весело сжевал, как пьяница жует соленый огурец, закусывая водку. Официант взглянул со смесью уважения и панибратства; закусывает – значит, свой, не из хозяев.
– Может быть, еще добавить, господин?
Наконец пригласили на вылет. Холеные служительницы рассекали всех на два потока. Кого-то, как Саларьева, строгих женщин в костюмах и некоторых вертихвосток направляли вежливо в автобус, а кого-то пропускали тонкой струйкой через отдельную дверь, и это значило, что гость особый, вылетает ройтмановским личным самолетом. Предъявляя паспорт, Шачнев утратил сановную важность; осознав, что полетит на литерном, порозовел, забавно вскинул голову и вразвалку прошел на посадку.
Девушки из окружения рассорились; кто-то успел проскочить через дверцу, а других охрана отсекла.
Одна из обделенных материла контролера:
– Да ты знаешь, б’дь, кто я такая? Ты сопли будешь растирать, прося прощения. Ты меня куда направила, ты понимаешь, или нет? Меня – туда! На регулярный. Меня!!! Ты что, не поняла? у тебя четыре секунды, я, считай, тебя уже уволила!
Самолет был полон, ждали только их. Пассажиры были недовольны, смотрели на входящих злыми пролетарскими глазами: этим что за честь? небось не бизнесом летят. Дамочка мучительного возраста, лет сорока пяти, с пьяной лаской говорила в телефон: «я буду по тебе скучать… на дискотеках… особенно под утро, в шесть, когда вернусь… а ты?» Место Павлу выпало как раз за этой дамой. «Скажи мне что-нибудь хорошее, доброе! А еще… ты тут без меня шали не очень. Почему-то я тебе верю…»
Сбоку от него, через проход, обустраивались баскетболисты, выдвигая вверх колени, как кузнечики. Саларьев уткнулся в окно: скоро можно будет притулиться и уснуть, и увидеть сон про счастье, которое растет в тебе, и заполняет целиком, выталкивая мысли и заботы, как шипучка воду из бутылки. Рядом с ним расположился плотный мужичок; шубейку он бросил в багажный отсек и остался в пиджаке, при галстуке, но в лисьей шапке. Третьей в их ряду сидела девушка, лет двадцати, чернявая. Суетливый северянин наклонился; ремень безопасности рассек его сдобное пузо; он стал, пыхтя, развязывать ботинки. Лисья шапка повалилась на пол, девушка услужливо ее подняла, встряхнула. Мягкая, отзывчивая девушка, только очень, очень некрасивая. Кожа, будто бы присыпанная крошкой, нос набалдашником, умные глаза, но мелкие, посаженные слишком близко.
Девушка спокойно повернулась к Павлу и, нимало не смущаясь, посмотрела на него с вопросом. Саларьев, пойманный на месте наблюдения, растянул губы в притворную улыбку, стал сам себе противен. Но девушка его спасла; перекрикивая бурный оборот турбины, она внезапно поздоровалась:
– Здравствуйте! Я вас в офисе встречала, раза два или три.
– В офисе? – по-офицерски гаркнул Павел, и чуть не сорвал свой слабый голос. – А я вас почему не знаю?
– Значит, не такой вы наблюдательный! Вы делали музей, я правильно все понимаю?
– Правильно вы понимаете. Я – Павел.
– Я Алла. Хороший музей, мне понравился.
Интересно, кто ей показал? Презентация назначена на завтра; служба безопасности все опечатала; даже твердые диски изъяты – приказали охранять сюрприз.
– А куколки, те вообще – улет.
Куколки. А вот это уже безобразие. Куколки не для чужих. Куколки – для
И Юлик тоже стал хорош; заигрался в большого начальника, расслабился, не держит язык за зубами.
Надо было что-то говорить, и Саларьев спросил, натужно напрягая голос:
– Спасибо. А почему вас не было перед отлетом?
– Что ли в депутатском зале? Потому что я не депутат. Нет, ну серьезно? Что я там забыла?
Северный человек недовольно поерзал и сказал, глядя в спинку сиденья напротив и вроде ни к кому не обращаясь.
– Будем взлетать.
Помолчал, добавил – вновь не поворачивая головы:
– А вы как, между собой знакомые?
Не дождавшись ответа, снова поерзал.
– Мероприятие между собой делать будете?
Павел не выдержал: что делать?!
– Мероприятие.
– То есть?
Человек, все также глядя в спинку, уточнил:
– Вы вместе кушать будете, да, когда принесут?
– Как все. Я думаю, вы тоже будете.
– Вы слева, я справа. Вы справа, я слева. А я буду спать.
Алла засмеялась. Смеется она хорошо, открыто, настежь.
– Не волнуйтесь, дяденька, мы тоже будем спать. Потом договорим, на месте, ладно, Павел? счастливого полета.
Бог даст, долетим, весело подумал Саларьев и уткнулся в иллюминатор.
