Я не видел, чтобы за ними последовала какая-то машина, и не заметил никого, когда сам выехал чуть позже. Жаль, что у меня нет возможности заручиться помощью Антонио Коломы, чей голос насмехался надо мной из незаконченного космоса, где он теперь оказался: «Так теперь я тебе понадобился, да, мистер Великий Писатель?»
Мне было не до того, чтобы ему отвечать, однако мои тревоги чуть улеглись, когда, припарковавшись у тюрьмы и заплатив какому-то парнишке, чтобы он присмотрел за моей машиной (то есть чтобы он с приятелями не стал ее курочить), я не заметил ни Анхелику, ни ее умело спрятавшегося братца.
Когда я убедился, что они хорошо скрываются и им ничто не угрожает, мое сердце перестало отчаянно колотиться к тому моменту, когда меня принял в своем кабинете Кастильо. Получив многословную надпись на свой томик «Вдов», он торжествующе схватил его и провел меня по мрачным коридорам в громадное помещение, которое когда-то было баскетбольным залом. Там было бы так же темно, если бы не лучи солнца, врывавшиеся через зарешеченные отверстия высоко на стене, которая, казалось, вот-вот рухнет от старости и неухоженности.
В углу за столом сидел Абель Балмаседа. Перед ним – два стакана с водой и несколько перевернутых листов бумаги. Он поздоровался со мной так, как будто я только вчера смотрел, как он запрыгивает на территорию посольства… возможно, это было как раз в этот день семнадцать лет назад. Он постарел, конечно, но и я тоже, так что мы по-прежнему походили на братьев: одинаковый рост, зеленые глаза, очки, крупные носы, каштановые волосы… И приязнь друг к другу: это не изменилось, мы по-прежнему могли общаться совершенно естественно.
– Тебе стало лучше.
– Мне станет лучше, когда я выйду из этой чертовой дыры.
– А есть надежда?..
– Всегда есть надежда на всеобщее смягчение наказаний. Меня обвинили в том, чего я не делал, так что если апелляция пройдет, то я, может, выйду и раньше. Поскольку я так и не признался, несмотря на все, что… Мне еще повезло. Мой брат создал в Лондоне фонд помощи бывшим телохранителям Чичо, попавшим в сложную ситуацию, так что, когда меня арестовали, Адриан смог добиться, чтобы британское правительство за меня вступилось, вырвало меня из лап военной разведки: у них я пробыл всего несколько дней. Вот почему есть надежда, что мой приговор отменят. Если только…
– Если только что?
– Не найдут доказательств моих других предприятий. Прокуроры – идиоты, но могут наткнуться на какие-то улики, и тогда…
Он замолчал, понимая, что заходит на опасную территорию, – протянул ко мне руку и сжал мое предплечье, словно проверяя, действительно ли я здесь, действительно ли это я, его старинный приятель. И все равно я не ждал от него откровенности: чем меньше я буду знать, тем лучше.
Абель ухмыльнулся, сделал глоток воды.
– Полковник Вергара, – сказал он, понизив голос. – Роджер Блядский Вергара Кампос. Я командовал пятнадцатью, мы напали на него на перекрестке Мануэль Мотт и Пуйю. Заблокировали его машину украденным тем утром такси и прикончили обоих, Вергару и его водителя, сержанта Эспинозу – Марио Эспиноза, так его звали, беднягу. Но Вергару даже до больницы не довезли. Начальник разведки в военной академии: это он подготовил Краснова, того, кто убил Мигеля – и с радостью убил бы Начо Сааведру, если бы Сааведра не убежал. Все руки у Вергары в крови, масса пропавших без вести на нем. Я до этого никого не убивал, Ариэль. Подкладывал бомбы, грабил банки, участвовал в перестрелках… но, насколько я знаю, без жертв. Когда я планировал эту операцию, то боялся, что в решающий момент промедлю, пусть даже немного. У него было три маленьких сына, младшему восемь: я знал о нем больше, чем его собственная жена. Мы могли бы убить и ее, и ребят – но не стали, только его. И никаких колебаний, когда я нажал на спуск. Он был первым. Первым, но не последним.
– Были и другие? – спросил я.
– Знаю, что ты не согласен, думаешь, что мы изменим мир без насилия. Ты и еще многие, теперь даже Начо и Нена – но я ведь вас защищал! Знаешь, что Вергара с тобой сделал бы, когда ты вернулся в Чили тогда? В газетах писали, что тебе позволили вернуться. А тебе и сейчас грозит опасность.
– Сейчас? Ты узнал о какой-то конкретной угрозе, Абель, через свои контакты?
– Ничего конкретного. Просто сказал. Никто из нас не будет в безопасности, пока все они не исчезнут. Если бы была надежда на то, что чилийские судьи засадят таких подонков, как Вергара, не было бы нужды самим вершить правосудие. Но вот он я, в тюрьме, а они – на свободе, трахают своих баб, хлебают джин и тоник. И они вернутся, они рвутся назад. Ну, на одного из тех, кто угрожает таким, как ты, стало меньше. Самооборона, как я считаю. Эти ублюдки, палачи, идут покупать нежные стейки, а настоящие патриоты гниют здесь, в этой сраной дыре, потому что посмели мечтать о свободной стране. И знаешь что, Ариэль? Пиночетисты меня арестовали, но держат здесь меня не они, а твои друзья-реформаторы. И правильно делают, что держат таких, как я, за решеткой. Правильно делают, что боятся меня.
