Захотелось Андрею Адрианову перекреститься, но рука прилипла к погонному ремню, а в голове начало мутиться…
— Что же тебе от меня надо?
— А хочу я таким же кавалером быть, как и ты… Поэтому мне надо вашу солдатскую науку произойти и военное звание заслужить…
Адрианов приободрился.
— Дурак, ты, как я погляжу, хоть и черт, — сказал он. — Ты думаешь, что дело такое, что тяп-ляп и готов корап. Я, брат, шесть месяцев эту науку происходил, и сколько мне всякого гостинцу влетело, пока я научился, а ты эдакое мудрое дело, нечистое рыло, хочешь в один час произойти!
— Уж ты только меня научи, а в остальном не сумневай-ся. А я тебе за это всякое уважение окажу.
— Ну, ладно, что с тобой поделаешь; становись; только доставай ружье, а своего я дать тебе не смею.
Черт моментально откуда-то достал ружье. На свое мохнатое тело он напялил солдатскую шинель, которую стянул тут же, в интендантском складе.
— Эко рыло! — сказал Андрей Адрианов и сплюнул.
— Да ты, кавалер, не смейся надо мной; кажется, я по форме.
— Ну, нечего делать, — сказал Адрианов, — сделаю тебе учение… Смотри не обижайся, если я тебя сгоряча поправлять начну; только ты сначала мои руки от своего дьявольского наваждения освободи.
— Ты уж только меня выучи, а уж я все от тебя стерплю.
— Ну, бери свое ружье; становись в будку!
— Зачем же в будку? — спросил удивленный черт.
— А затем, чтобы тебя никто не видел со стороны, да и обычай у нас таков, чтобы рекрутов в будке учить.
Нечего делать, стал черт в будку и по команде «смирно!» изобразил на своей морде необыкновенно серьезное выражение.
За каждый неловкий прием Адрианов поправлял черта кулаком под подбородок; бедному черту в будке было очень тесно, и наука ему доставалась не легко. Сначала Адрианов учил его стойке и поворотам; но когда дело дошло до ружейных приемов, то некоторых из них он никак не мог выполнить, ибо ружье упиралось в крышу будки; черт положительно выбился из сил.
— Ну, служивый, спасибо за науку, — сказал он, — на первый раз достаточно…
— Ну, нет, брат: учиться так учиться; еще с полчаса я тебя поманежу!
Черт не соглашался и хотел уже выскочить из будки и удрать, но Адрианов взял и перекрестил будку. Черт завизжал благим матом.
— Что ты визжишь? Ты эдак всех часовых переполошишь. Сиди смирно; вот, когда смена придет, я тебя сдам по принадлежности. Ах, ты, анафема! Вот, не будешь смущать более нашего брата.
Черт присмирел, но через несколько времени стал вкрадчивым голосом и на разные лады умолять солдата, чтобы он отпустил его на волю.
— Ну, что тебе за сласть, служивый, если я свободы лишусь? Ведь таких чертей, как я, на земле гуляет видимо-невидимо… Да еще в аду их целая тьма наготове сидит… Ведь на каждого солдата нас существует по несколько штук, а на баб и на генералов и еще того более… Положишь ты на меня запрет или нет — все равно — лучше не станет… Отпусти ты меня лучше на волю, и за это все, что хочешь, все я для тебя сделаю, только отпусти меня, служивый; отпусти ты меня, ваше высокоблагородие!
В воображении Адрианова мелькнуло свежее лицо белокурой девушки; блестящие серые глаза ласково взглянули ему в сердце, и звонкий смех задрожал в его ушах. Родные избы в тени берез и лип, черный бор, золотой верх сельской церкви и даже родимая река, как огнем, блеснули под лучами полуденного солнца…
— Ну, ладно, — сказал Адрианов, — отпущу я тебя, но только с уговором. Сейчас же свези меня в наше село; хочу я посмотреть, что моя невеста делает; но чтобы к смене быть назад и сделай так, чтобы никто не заметил, что я с поста отлучился…
Нечего делать: черт согласился.
Намалевав своим дьявольским пальцем на интендантской стене часового, он согнул спину и сказал:
— Ну, полезай мне на плечи, служивый, только смотри, не обмани, отпусти в срок…
Адрианов распустил погонный ремень у ружья, забросил себе ружье за плечи и вскочил верхом на черта.
— Ну, трогай, что ли!
Черт взвился над складом, как ястреб, так что Адрианов успел только схватиться за рога и вскрикнуть: «ух!» Но так как солдат ничему не удивляется, то и он немедленно привык к новому положению и, устроившись поудобнее, вынул из кармана трубку, зажег и так затянулся, что даже искры посыпались во все стороны, а табак был такой крепкий, что черту показалось, что ему засунули в глотку огромный булыжник.
Черт летел с быстротою молнии; но вследствие своего лукавства он летел не прямо, а то вздымался наверх, прорываясь сквозь облака, то спускался вниз и извивался между деревьями и строениями. Делал он это из присущего соблазнителю рода человеческого обыкновения совать свой нос повсюду, а отчасти и потому, что черта поминают во многих местах и во всякое время, и он из вежливости хочет показаться там, где его звали; и те места, куда обращался любопытный взор дьявола, немедленно освещались: это искры, летевшие из трубки Адрианова, разгорались, точно звезды…
— А вот и наши казармы, вот это наш часовой стоит у денежного ящика, — говорил Адрианов. — А здесь наш ротный командир живет.
