— Как что? — не выдержал напряжения Лёва и выкрикнул в потолок, едва контролируя громкость голоса: — Почему «сие»? Да это ж ваш череп, Николай Василич, родной вы наш, настоящий череп от вашей отрубленной головы! Из Бахрушинского вынесли, там он и хранился, как сами говорили! Прасковья наша вытащила тайком, в ведре.
«…Милая, милая, храбрая женщина… Но, предвещая ваше недоуменье, отвечу, что это совершенно не присущей мне формы голова, милый Лёвушка, — самою же голову сию и дам про заклад. Мой череп имел теменные выступы один против другого, в равности и в симметрии, не заметить каковые дело весьма затруднительное. Этот же идеален и пригож, как шар. И зубы мои, прошу прощенья за подробность, неизменно отличались некрасивостью, были мелки и весьма редко отстояли один от другого. Здесь же предстают виденью моему зубы крупные и частые, с мощными резцами, густо устроенные в челюстях, хотя и далеко не все наличествуют, что, впрочем, совершенно объяснимо воздействием времени».
— Боже мой… — Аделина обхватила горло руками и медленно опустилась на паркет. — Но как же это можно, Николай Васильевич, Лёва? Мы же все так этого ждали, мы же были уверены, что скоро все для вас окончится, все эти ужасные мучения истомившейся вашей души.
