— Последний аргумент такой: он одинок, — с грустью произносит Элизабет. — И он все-таки твой отец.
В кухне на столе стоит корзинка с бубликами и кексами. Сэм перекладывает свои бумажки (он сейчас учится на шестом курсе), а Эллисон заворачивает вилки и ножи в салфетки и перевязывает их голубыми ленточками. На свадьбе будут девятнадцать гостей, включая членов семьи, и церемония состоится в пять часов. Когда Анна спросила мать, можно ли ей сегодня до пяти часов встречаться с Фрэнком (у него есть свой дом, и при желании можно было легко устроить так, чтобы они не встретились в течение дня), та ответила:
— Ну что ты, мне уже пятьдесят три. Эти обычаи больше подходят для твоего возраста.
Когда Анна садится, Сэм осведомляется:
— Спящая красавица, у тебя что, отходняк?
— А где Оливер? — спрашивает Анна.
— Он взял мамину машину и поехал по одному делу, — говорит Эллисон. — Он сказал, что его не будет минут двадцать.
— Подождите! — удивляется Анна. — Он поехал на машине?
У Оливера нет водительских прав. Заметив, с каким любопытством смотрит на нее Эллисон, Анна отводит взгляд и говорит Сэму:
— Никакого отходняка у меня нет. Я вчера вечером вообще не пила.
— А стоило, — усмехается Эллисон. — Шампанское было восхитительным.
Эллисон на шестом месяце беременности и выглядит даже красивее, чем обычно.
— Анна, если ты встречаешься с австралийцем, нужно как-то над собой работать, — продолжает Сэм. — Стать более сексапильной, что ли.
— Оливер из Новой Зеландии, — поправляет его Анна. — Но все равно, спасибо за совет.
Сэм улыбается, и Анна вспоминает, какого труда ей стоило успокоить свои чувства, растревоженные им. Тогда она еще не понимала, что нельзя требовать от человека объяснений, почему он любит свою половинку, а значит, не стоило добиваться этого и от Эллисон. Дело не в святости уз (насколько известно Анне, в отношениях всех без исключения пар случаются лишь редкие — секундные — эпизоды, к которым применим термин «святость»), а в том, что женщина просто не в состоянии объяснить, почему она кого-то любит. К тому же, вероятно, в душе каждой женщины может затаиться тень сомнения, а твой скептицизм лишь усилит его. Все это относится не только к парам, но и к отдельной личности, которой приходится пробивать себе дорогу в жизни, делать свой выбор и надеяться, что поступаешь правильно, хотя на самом деле никто не может быть в этом абсолютно уверен. Заставлять Эллисон защищать свои отношения с Сэмом, как теперь кажется Анне, было и наивно, и оскорбительно. Анна когда-то считала, что двое могут так слиться духовно, что появится абсолютная и безоговорочная уверенность друг в друге.
— Ты подписала открытку для мамы и Фрэнка? — спрашивает Эллисон.
Анна кивает и берет из корзинки бублик с кунжутом.
— Папа, кажется, тоже сейчас в городе?
— Да, мы вчера с ним встречались. Ты хочешь… — Эллисон не заканчивает вопроса и многозначительно смотрит на Анну.
— Может быть, — уклончиво говорит Анна. — Только, пожалуйста, не надо это обсуждать.
Оливер возвращается минут через сорок, а не через двадцать. Услышав шум подъезжающей к дому машины, Анна хватает куртку и выходит на крыльцо. Когда Оливер целует ее в губы, она ощущает запах сигарет — за ними он, очевидно, и ездил. На Оливере клетчатая фланелевая рубашка, поверх которой надета длинная черная куртка с капюшоном, явно не его (скорее всего, Сэма или даже Эллисон). Анна показывает на нее и говорит:
— Симпатичная.
Анна и Оливер прилетели вчера вечером из Бостона, и Оливеру (мать Анны на этом настаивала, хотя и просила прощения за неудобства) пришлось провести ночь на раскладном диване в детской. Немного странно видеть этого красивого парня здесь, в хорошо знакомой, уютной и такой привычной маминой квартире, да еще при дневном свете.
— Тетя Полли предложила мне показать свои картины с занятий по рисованию, — говорит Оливер. Он прислоняется к перилам у входной двери, закуривает сигарету и глубоко затягивается. — Но я думаю, что увижу одни сплошные гигантские фаллосы, так что, боюсь, мне будет неловко.
— Тетя Полли занимается рисованием? Она что, записалась на курсы?
— Сама у нее спроси. Она тебе с радостью все расскажет. Они сейчас проходят строение тела человека, и твоя тетя сообщила, что мужчина, который работает у них моделью, настоящий жеребец.
— Не могла тетя Полли назвать кого-то жеребцом!
Оливер поднимает правую руку, между пальцами которой зажата сигарета, ладонью вперед.
— Говорю только правду и ничего, кроме правды.
Однако в его глазах вспыхивают лукавые огоньки.
— Я не верю, что тетя Полли могла такое сказать. А если и сказала, то из-за того, что не знает, что это значит.
Тетя Полли — мать Фиг; ей пятьдесят восемь лет, свои седеющие темные волосы она обычно убирает в пучок. Каждый год в День благодарения она надевает эмалированную брошку в виде индейки.
— Все она прекрасно знает, — упрямится Оливер. — Ты что, думаешь, твоя тетя имела в виду его осанку? Она, между прочим, упомянула, что у него восхитительная мошонка. Раньше ее никогда особенно не интересовали мошонки, но в этом парне она нашла что-то особенное.