Самый спорный писатель современности, автор романов «Русская красавица» и «Страшный суд», взял за объект новой книги мужчину.Мужчина, утверждает Виктор Ерофеев, встречает XXI век с белым флагом капитуляции в руках. Это напоминает автору размахивание кальсонами. О русских мужчинах он пишет как об «облаке в штанах», но не в том нежном смысле, который имел в виду Маяковский, а как о фантоме: «Мы говорим на языке пустоты. Русский мужчина уже-еще не существует. Русский мужчина был, русского мужчины нет, русский мужчина может быть. Такова диалектика».В 37 мозаичных текстах, которые собраны воедино темой и стилем на тонкой грани прозы и эссеистики, Виктор Ерофеев рассматривает мужчину в разных мыслимых и немыслимых позициях. Он пишет о культурных фасадах и шершавых изнанках женско-мужских отношений. Формулируя своеобразный кодекс мужчины, Виктор Ерофеев, как всегда, рассказывая о другом и других, с дерзкой откровенностью и самоиронией рассказывает о себе.Издание книги осуществлено при содействии: Збигнева Шабуцкого.
Это — мальчик, который моется за занавеской. Это — бар, который работает допоздна. Это — последний поезд. Это — жесткий вагон. На борту вертолета надпись: «Смерти нет». Мужчина начинается с утренней эрекции.
Она приходит ниоткуда, по собственному велению, невзирая на лица. Приятно сознавать, что мои друзья и враги приведены ею к общему знаменателю, обезоружены в своих постелях. Сильнее всякой идеологии, она реактивна и интерконтинентальна, с ней просыпаются папа римский и разные думские фракции, голливудские звезды, нацисты, китайцы, старьевщики, дипломаты, бандиты, издатели моих книг, британские принцы, международный красный крест.
Она — отрицание голой механики.
Это — нирвана со всеми признаками дерзости и богобоязни, возбуждения вне возбуждения.
Это — распредмеченный фантазм, когда я, по правде сказать, не объявлен ни субъектом, ни объектом, точнее, я предчувствую себя субъектом, превращающимся в объект.
Она оживляет меня. Я оживляю ее. Мы оживляемся.
На первый взгляд, она целиком состоит из патетики и экзальтации, из мишуры, из розовой поросятины, соловьиных клятв и братьев Карамазовых, короче, из обращающих на себя внимание достижений телесного духа, хотя, на самом деле, в ней нет ничего патетичного. Как всякое выдающееся явление, она скромна.
Она — случайность и приключение.
Она — светлая скорбь освобождения от обязательств.
Из-за присущей ей очевидности, она — закрытое силовое поле. В отличие от всех других форм жизненной имитации, в ее случае нельзя отрицать, что вещь там есть.
Она предает забвению два института: семью и любовь.
Я прозреваю в ней гамму эмоциональных оттенков (от гордости до конфуза) и сущностей — материальные сущности, побуждающие к физическому, химическому, оптическому изучению, и сущности региональные (восходящие к эстетике, истории, социологии).
Жизнеутверждение утренней эрекции дорогого стоит.
Верность ей — лучший девиз для мужчины.
Время утренней эрекции — сугубо
Вместе с тем, культура в своей совокупности воздвигнута на утренней эрекции, является ее продолжением, дополнением, заветом, лучше сказать, комментарием.
Пушкин — утренняя эрекция в образе русского поэта.
Вермеер и Пикассо — ее двойники.
Гомер — ее присказка.
Данте — ее комедия.
Пруст — многотомная память об утренней эрекции.
Шуберт — ее музыкальный аналог.
Кант — ее извержение.
Кафка — прерванная поллюция.
Утренняя эрекция — состояние чистой, ничем не замутненной витальности. Для любого, кто держит ее в руке, это проверка качества жизни. Утренняя эрекция — перст Бога.
Именно в обстановке остановившейся интерпретации и заключается ее достоверность. Я до изнеможения констатирую: это было.
Она не имеет под собой никаких оснований. У нее нет прописки, она беспаспортна. Желание, не обусловленное конкретным желанием, она не хочет знать ничего, кроме себя. Она не может быть предметом описания, поскольку раскачивает меня между двух языков, повелительным и приблизительным.
Она расставляет всех по местам и соответствует моим ожиданиям. Она похожа на все что угодно, только не на то, что ей надлежало бы представлять, исходя из области гражданского права. Утренняя эрекция анархиста — консервативна, консерватора — анархична. Утренняя эрекция авангардиста — анахронична; монаха — маршальский жезл.
Собственно, утренняя эрекция — это единственная вещь, которая делает мужчину загадкой природы.
Утилитарный подход к утренней эрекции со стороны некоторых женщин, отразившийся в анекдотах, кажется мне знаком женской неадекватности и напрасной фетишизацией жизни.
Эффективное средство образумить утреннюю эрекцию — это сделать ее общезначимой и банальной, так чтобы рядом с ней не оказалось никакого другого образа, по отношению к которому она могла бы утверждать свою скандальность, притягательность и безумие.
Мужчина начинается с утренней эрекции. В большинстве случаев он ею и заканчивается.
Что было — то прошло. Русский мужик встает с карачек. Пора ему превращаться в мужчину. Ну и рожа!
— А чего?
— Отряхнись…
— Ну!
— Причешись…
— Ну!
Меняем пятерню на расческу, броневик на парфюм, мат на английский, говно на дерьмо, вонь на лимон, халтуру на прибыль, Первомай на попа, чернуху на гуталин, хрипоту на долголетие, партбилет на перстень, литературу на телевизор, сталевара на джип, дырявые носки на новые, колхоз на бизнес, безденежье на деньги.
Меняем деньги.
Меняем самострой на дачу, избу на кирпич, колючую проволоку на обезьяну, траншею на кладбище, юдофобство на юдофильство, коммуналку на вертолет, квас на квас.
Меняем диссидентов на разнообразие.
