…Я узнал ее сразу. Именно так и могла выглядеть подруга Ренаты. В читальном зале иностранного отдела было пусто. Она оторвалась от толстого журнала и с интересом уставилась на меня. Голубоглазая блондинка с длинными волосами, тонкими бровками, в обтягивающем свитерке, с немедленной готовностью к флирту на физиономии – та еще дамочка! Возможно, я несправедлив и это лишь профессиональная приветливость.
– Лилия… – произнес я с вопросительной интонацией.
– Лилия Павловна!
– Очень приятно. Меня зовут Артем Юрьевич, я знакомый Ренаты.
– Ренатки? Из театра? – обрадовалась Лилия Павловна. – Как она? Мы сто лет не виделись!
– Нормально. Мы не могли бы поговорить? Вы не заняты?
Она обвела взглядом пустой зал, кивнула и выжидательно уставилась на меня своими голубыми глазищами. На лице ее читался неподдельный интерес.
– Я хотел бы спросить вас об Илье Заубере…
– О ком? – не поняла она.
– Об экстрасенсе, его еще называют Колдун.
– А, знаю! Я все время забываю, что он Заубер.
– Он сейчас в городе, – сказал я неизвестно зачем.
– Уже нет, – возразила она. – Он был здесь, но уже уехал. Провел всего два сеанса и уехал. Я тоже записалась, но не попала.
– А семь лет назад вы бывали на его сеансах?
– Конечно! Все ходили. А что?
– К нему ходила девушка, ее звали Алиса, возможно, вы…
– Помню! – вскрикнула она. – Она трагически погибла, нас всех потом таскали на допросы. А что?
– Вы хорошо ее помните?
– Ну… – Лилия Павловна пожала плечами. – Она была журналисткой. Говорили, сначала она хотела писать о нем, а потом влюбилась. Просто ужас!
– А почему она… – Закончить фразу я не смог.
– Алиса? Может, случайно или несчастная любовь. А ее муж, говорили, узнал. Ой! – Она зажала рот ладошкой и уставилась на меня. – А вы… из полиции?
– Нет, я ее муж.
– Ой, извините!
– Ничего. Лилия Павловна…
– Можно Лиля. А зачем вам? Столько лет прошло… Извините.
– Понимаете, Лиля, я нашел кое-что в бумагах Алисы и… – Я замялся, не зная хорошенько, что сказать. – Она присутствовала на сеансе двадцать седьмого августа, в восемь тридцать сеанс закончился, а в девять двадцать три… это случилось. И я подумал, что не знаю, что произошло за этот час… Понимаете, я не согласен с выводами следствия, и… – Я беспомощно умолк.
– Понимаю, – сказала она едва слышно, рассматривая меня с восторженным ужасом. – А если нанять детектива?
– Я уже думал об этом, – признался я. – Но сначала хочу попробовать сам.
Все во мне протестовало против вранья и притворства, мне было неприятно ее любопытство, я представлял уже, как она понесет новость по городу.
– Я бы хотел, чтобы это осталось между нами.
– Конечно! – воскликнула она, прикладывая руки к груди. – Конечно! Я же понимаю.
Не знаю, что именно она поняла, что можно было понять из моего объяснения, но, воспитанная на экстрасенсах, сериалах и дамских романах, она с готовностью подхватила игру.
– Вы хорошо помните тот день, двадцать седьмого августа?
– Помню. Илья говорил о сострадании. Он…
– О чем? – не поверил я.
– О сострадании, – повторила она. – О любви к ближнему. Знаете, мы все плакали. Он говорил, что мы все спешим жить, мы равнодушны, злы и так далее. Знаете, его сеансы были как… как… ну, как будто он тебя выворачивал наизнанку и освобождал от гадости и грязи, в таком смысле… И ты как будто заново рождаешься.
Даже так, подумал я. Совесть и боль человечества, великий гуру. Он вызывал у меня протест, он раздражал меня, и ничего поделать с этим я не мог – уж очень мы были разными. Полярно разными. Мне казались неприличными и даже мерзкими его непонятные занятия, тайна, окружавшая его, мистика, истеричный восторг женщин типа Ренаты и Лили, его личность не укладывалась в рамки моего ясного и понятного мироустройства, в моем понимании он был проходимцем и дешевкой. В то же время я отдавал себе отчет, что могу быть не прав… И эта раздвоенность бесила меня больше всего. Возможно, сюда примешивалась ревность. Ревность к их тайным отношениям, какими бы невинными они ни были, беседам, встречам. Даже к тому, что он видел Алису последним…
– Знаете, я сейчас вспомнила… Он попрощался с нами! – прошептала Лиля.
Она смотрела на меня, приоткрыв рот, на скулах ее выступили красные пятна. Одна мысль об этом проходимце ввергала ее в экстаз.
– Попрощался?
– Да! Он никогда не прощался. Просто вставал и уходил. Молча! Понимаете? А в тот раз попрощался! Словно знал, что мы больше никогда не увидимся.
Уходил молча, позер несчастный! Я представил себе, как он встает и уходит, бледный, в черном, просто поворачивается и уходит, а «ученики» с восторгом смотрят ему вслед, и меня передернуло от ненависти. Балаган!
– Он вдруг встал, оперся руками о стол и говорит глухо так: «Прощайте!» Закрыл глаза и добавил: «Мне очень жаль», и даже пошатнулся. Он чувствовал, понимаете? Он же ясновидящий! Он чувствовал! После этого мы больше не собирались.
– Но тогда почему он не помешал? – по-дурацки спросил я.
– Они не могут! – сказала Лиля сдавленным голосом. – Они не имеют права вмешиваться. Он все знал наперед, понимаете?
