– Язык – это инструмент, и как всякий инструмент должен быть экономичен, функционален и соответствовать моменту, – возражал я.
– Язык – это божественное чудо, доставшееся нам даром!
– Кто сказал?
– Профессор Хиггинс.
– Не знаю такого!
– Невежда! Все знают профессора Хиггинса из «Пигмалиона».
…Я взял неровно оторванный листок.
«…
Я хмыкнул. Так просто? Для игры словами годится, для жизни – нет. Это моя банкирская точка зрения, уважаемый Мрк. Алдан. Кстати, банковское дело – это что? Наука или политика? Куда сунуть меня, сухаря-финансиста, в вашей раскладке?..
– В тебе совсем нет романтики! – кричала Лиска. – Ты сухой, неинтересный, вредный…
– Знаю! – перебивал я. – Засушенный, застегнутый на все пуговицы банкир.
– Ага! А еще…
– Я люблю тебя, чудо мое родное!
– Не отвлекайся!
– Я люблю тебя, слышишь!
– Пусти! Ну, пусти же! Не мешай! Слушай дальше!
…Цветная фотография – Лиска в купальнике на песке, я сижу рядом в панаме. Щелкнул нас молодой человек «с той стороны». На той стороне облюбовали себе место под солнцем местные нудисты, и он приплыл к нам познакомиться – стоял по пояс в воде, вежливый молодой очкарик интеллигентского вида. Лиска фыркнула, я сделал страшные глаза и незаметно ей подмигнул. Она поняла, уставилась на парня, на лице отразилась мысль – она уже сочиняла материал. Я словно видел, как крутятся, сцепляясь, колесики в ее бедовой голове. Я поднялся, подошел к воде, и мы с парнем обменялись парой фраз. Я протянул ему фотоаппарат, он, метнув взгляд на Лиску, бочком продвинулся к берегу. Мне пришло в голову, что он принял меня за ее отца, и я рассмеялся…
Прекрасный летний день, ленивое озеро, разомлевшие на солнце луговые травы. Наш единственный выезд на природу…
В ней сидело детство, из которого она так и не выросла. Я помню, как она рассматривала луговые цветы – сосредоточенно нахмурив брови, закусив губу, и бог знает, что думала при этом. Медуница, тысячелистник, цикорий – она знала все их названия, легко запоминала и удерживала в памяти, что меня удивляло безмерно, ведь я, обладая «математической», способной удержать в голове сотни цифр, был не в состоянии запомнить хоть одно. Она парила над лугом и была как человек, который сюда вернулся. В интерьере воды и зелени Лиска была на месте, она была своей. Я понял это, когда приехал в ее районный городок, прошел по улицам – по краям тротуара росла сорная трава с голубыми цветами, названия которой я не знал; прошел через заросший двор к скрипучему деревянному крыльцу… Ее жизнь здесь была такой же открытой и простой, как трава.
Я смотрел на Лиску, любуясь, и мне пришло в голову, что она испытывает щенячью радость, какую испытывают только в детстве, потому что ребенок связан пуповиной с природой, он еще не человек, а почти животное и живет инстинктами. Он обоняет запахи травы и земли, и ноздри его подрагивают, как ноздри зверька. Он знает, где растет репейник с большими темно-красными цветами-колючками, которыми можно бросаться, и они смешно цепляются за одежду, кислая заячья капуста и сладкие калачики. Знает, как пахнет трава в солнечный день, и как в дождливый… Дождь сродни стихам – он рождает новый мир и новую природу – блестящую благодарную землю и чисто вымытую зелень. Улитки появляются из складок земли, и дождевые черви, раздвинув пирамидки земляных зерен, выползают послушать его радостную барабанную дробь. Ребенок знает все это, а взрослея, забывает. Уходит в новый мир, не оглянувшись. Он уже никогда не будет лежать в траве бесконечным летним днем, наблюдая суету трудяг-муравьев, стремительный бег юрких красных жучков-солдатиков и толстопузую бронзовую жужелицу, неторопливо ползущую по стебельку травы. Память о детских радостях будет тускнеть, тускнеть, пока не уйдет совсем.
Лиска до этого не дожила. Ее детские радости не потускнели, они ушли вместе с ней…
Новый листок. Новые слова. Новый смысл.
«
