Наместник — совсем крестьянский или средней руки купеческий тип. Умные глаза, на энергичном лице выражение постоянной заботы. Сильный корпус, к которому, пожалуй, идет монашеская ряса и клобук[44]. Видимо, хороший работник, каким, впрочем, он и был до сих пор. Это строитель валаамского водопровода, сооружения поистине замечательного, отличный механик, приучившийся к этому делу на Бардовском заводе[45], где он был простым рабочим. Вместо прозорливого старца предо мною оказался живой, всем живым интересующийся монах, не изрекающий, но говорящий просто и задушевно, отзывчивый… Я не слышал от него ни единого текста, но всякое замечание, высказанное им, отличалось здравым смыслом, непритязательностью. Видимо, встречаясь с новым человеком, он не упускал случая научиться чему-нибудь, чего он еще не знал. Это именно один из соловецких типов. Не монах византийского склада[46], паче всего прилежащий к пустынножительству, умерщвлению плоти при сценической постановке, нет, — это труженик, постоянно думающий о том, как бы развить то или другое дело, упростить производство, заменить машиной рабочие руки, расширить хозяйство. Короче, монах-строитель, монах-десятник. Достойный представитель тех промышленных и рабочих общин, которых под высокими главами иноческих соборов и за белыми стенами обителей — у нас не мало, хотя эти общины преследуют служение не тому или другому социальному принципу, а просто, не мудрствуя лукаво, хлопочут о благолепии дома Божьего. Отнимите Зосиму и Савватия у соловецкой рабочей общины[47] и Сергия и Германа у таковой же валаамской — и они не простоят и дня.
— Правда ли, отец Афанасий, что у вас богомольцев не пускают в скит?
— Которые ради праздного любопытства — да. Потому, какое же спасение, если всякий соваться будет к схимникам, да к затворникам. Но вам — иная статья. Сделайте милость, чем больше увидите у нас, лучше. Нам прятать нечего. Мы еще и рады, если узнают о нашей обители… Художников еще с легкой руки отца Дамаскина мы везде пускаем. Вы только скажите, что вам надо: лошадей ли, лодку, пароходик наш — с удовольствием. А то, помилуйте, бабы эти повадились по скитам, что ж хорошего! Приехала молиться — молись у преподобного, а не шляйся…
Благодаря доброму распоряжению о. Афанасия, мне удалось увидать здесь даже скит Иоанна Предтечи и Свирский, куда пускают редких…
Выйдя из кельи наместника, я невольно загляделся на тонувший в высоте купол собора. На шпице его, точно черный муравей, висел какой-то монах с двумя помощниками-послушниками. Они смазывали олифой позолоту шпица и купола. Больно было смотреть в эту высь, жутко становилось за них.
— Кто это у вас там?
— Иеромонах один, отец Анфим… Он у нас на все руки мужик. Вот гостиницу выстроил. Такие у него от Господа дарования, просто удивление. Все может. Вы как думаете, раз уж он летал!
— Как?
— Да с собора этого. Помутилась у него голова что ли, ну, и слетел вниз… Шибко расшибся; думали — помрет, соборовали[48] уж. Ведь о камень вдарился. Нет, отлежался. Шесть месяцев в келье с койки не поднимался. Ну, и как встал, в тот же день сейчас на шпиц взлез, поправка какая-то была там. Мы уж его не пускали — куда, слушать не хочет. "Господь, — говорит, — сохранил раз, сохранит и в другой! А если и помру, все же на послушании, на Божьем деле!"
С воздухоплавателем этим я познакомился потом.
— Повыше-то — к небу ближе. Как взойдешь, вся горняя над тобою, небеса разверзаются, ангелы говорят душе. И помыслы чище. Сверху-то вниз глядишь, и люди кажутся маленькие, да и страсти их самые крохотные, да жалкие… Дух-то что орлими крылами парит; птица летит мимо — точно сестра тебе, ласково на тебя смотрит, близок ты ей, тоже в воздухе, как и она, купаешься. Молитву творить, откуда и слова, совсем не те, что внизу. На земле земля к себе тянет, а тут небо зовет, каждая тучка точно над тобой останавливается, манит: пойдем-де со мною… Ветер ежели мимо, точно дух Божий в нем носится… Нет, хорошо на верее… Лучше нельзя!
Во время моего посещения Валаама богомольцев было чрезвычайно мало. Несколько корельских семей, да гулящая голытьба из Питера обрадовалась даровым кормам. Так что типы, пропавшие бы в другое время, здесь невольно бросались в глаза. Особенно любовался я двумя купеческими саврасами[49]. Очень уж хороши были. Носы тупыми углами вверх, лбы — впрочем, лба им не полагалось — капуль[50] заменял, золотушные глаза, ничего не выражавшие, и отвислые нижние челюсти. При этом спинжак[51] в обтяжку и штаны, разумеется, колокольчиками.
— Эти зачем тут? — спрашиваю у о. Никандра.
— На исправлении. Третий месяц слоняются!
— Вот, я думаю, томятся?
— Нет, помилуйте. Тятенька у них звероподобный. Мы тут увидели свет, говорят. Одного родитель здесь в монастыре учил. Хорошую стоеросовую палку об него обломал. Только и беда с ними!
— А что?
— Бог знает как уж это они табак достают!
— Да разве богомольцам курить воспрещается?
