— Ну, так вот, молчи, пока я тебе не скажу. О. Ириней и смолк. Молчал бы, пожалуй, всю жизнь, да через девять лет узнал о. Дамаскин, что слава о подвиге Иринея прошла далеко и о нем хотят писать, пожалел о. Дамаскин старца, как бы не вышло соблазну, не возгордился бы инок, и приказал ему говорить.
О. Ириней заговорил после девятилетнего безусловного молчания.
А еще толкуют, что у нас нет характеров! На что бы ни был направлен и чем бы ни руководился о. Ириней, все-таки это крупный характер. Вынести подобное испытание ужасно. На Иринее оно даже и не отразилось. Он свеж, бодр и говорлив, как в первое время своего пребывания в обители. На этом маленьком острове он уже около двадцати лет и любит его, как капитан свой корабль. Оставляет его он только в годовые праздники; тогда, отслушав обедню, он и трапезует вместе с братией, а, окончив трапезу, не медля возвращается в свою пустынь. Он ее украсил, как мог, над каждым клочком ее работает, как прилежный раб в притче[109].
— У нас с колокольни хорошо!
Взобрался я на нее. Лесное царство кругом. Сквозь небо поблескивают светлые воды, и туманно рисуются другие берега. Оказалось возможным подняться еще и в купол. Отсюда виды еще прелестнее. Серебряные и голубые извивы проливов. Широкие плесы, окутанные со всех сторон зеленой дремой. Длинные скалистые мысы, мысы, поросшие соснами. Далеко на юг над вершинами плавают серебряные куполы другого скита Всех Святых, а еще дальше — точно горделивый белый корабль из зеленого моря лесов подымается собор самой обители… Простор, дичь и глушь… В противоположное окно — Ладога, вплоть до смутных очертаний корельского берега. А вон, напротив, чуть-чуть мерещатся за шестьдесят верст скалы Якимваари. В этом куполе что ни окно, то новая картина. Мы переходим к следующему, и под нами над опасной лудой[110] — маяк. Семь лет тому назад здесь сел на мель пароход Коневец… Вон несколько суденышек точно под ногами у вас ползут маленькие, маленькие…
— У нас и колокол внизу особый, примечательный.
— Чем это?
— Борисом Годуновым жертвован… Еще мы вам покажем колодезь наш. Семь аршин в скале выдолблено, ключа ниоткуда, а вода студеная и обильная. По учености судить — может, из скважины, а по-нашему — волею Божией. Вода высоко стоит здесь — аршин над вершиною горы, вершина-то ниже воды… Как это по-вашему? По-моему — чудо непрестанное.
— Как этот колодезь пробили?
— А в Преполовение[111] отец игумен приехал. Где бы колодезь найти? — спрашивает. Ходили мы, ходили — нет нигде. На это место пришли — мокрый мох в ямочке, в низинке. Сунул отец Дамаскин палку, на аршин вошла. Давай рыть — докопались до скалы. Стали долбить скалу, вдруг как хлынет вода, и пошла, и пошла, а теперь выше горы стоит.
Кедры кругом молоденькие, но принялись шибко, обветвились и растут вширь.
Молодые кедры мне напоминают маленьких слонов, уже в самой неуклюжести их широкого тела сказывается будущая громадность и сила, так и в кедре.
— Кто это посадил?
— Я, — отозвался безмолвник. — Когда они вырастут и окрепнут, нас уже не будет. Другой придет любоваться ими… — задумался он. — Одно плохо — не везде для них способно. Вишь ты, растет, растет чудесно, а потом вдруг и посохнет… Есть такие, которые пятнадцать лет подымались дивно и пропали на шестнадцатом… Я так думаю, корни их до луды дошли. Мальчики, — обернулся он к нашим гребцам. — Видите, репа поспела. Берите, ешьте сколько угодно. Жаль, яблоки у меня не вызревают.
Дети бросились в огород. Старец проводил их любящим взглядом.
— Эх вы малые, малые! Иде же есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше![112]
В свое время в обители о. Ириней был келиархом и звался о. Иваном[113]. К нему часто хаживал пустынник из лесу, и о. Иван стал по его примеру ревновать к пустынножительству. Хотели сделать его иеродиаконом, отказался — "недостоин". Ушел в скит, потому что лесное пустынножительство о. Дамаскин уже стал прекращать. Ириней и до сих пор само смирение и привет. Каких бы ни был убеждений человек, из беседы с ним он вынесет отрадное впечатление неослабевающей бодрости и энергии; молодая сила в организме старческом. У о. Иринея от лет уже седой пух из ушей повырос, а он, наверное, больше нас с вами и ходит, и работает. Стал меня расспрашивать, много ли я езжу, бывал ли в обителях.
— Хорошо вы путешествуете — изобильно и пространно!.. Угощу я вас теперь нашим лакомством. Что ж делать, чревоугодники и мы тоже!
И старец сам нарвал целую тарелку крупной земляники.
— Это все от нашего труда!..
Скиты живут своим хозяйством. Обитель дает им только хлеба. Овощи скит должен производить сам. Кроме огорода, у о. Иринея есть и другая излюбленная работа. Он плетет тонкие осиновые короба, сшитые черемховым лыком, мебель из ветвей.
— Посылаем в обитель, там продают во славу Божью, должно быть.
— Деньги за проданное кому же, вам?
