"Старцы, — говорит летописец, — в несчастий короля видели особый промысел Божий, призывавший его в свою ограду, как некогда гонителя Савла[190]. Мирные кущи иноков, их убеждения, воспоминания горьких дней протекшей жизни сильно взволновали сердце Магнуса. Он сам увидел в своей судьбе перст Провидения и решился остаток дней провести в обители, в тихой пустыни. Он присоединился к православию и с именем Григория II Смека, в иночестве схимонах Григорий, умер, и монахи погребли его на своем кладбище".
Теперь его почти забыли. К могиле — ни тропы. Трава кругом густая; она заслонила даже наивную надпись на плите. Какой-то черноризец-монах сочинил вирши, вырезанные на плите. Мне о. Виталий указал на них, как на чудо поэзии.
— Тут богомолица была, она из Питера, даже плакала… горькими, горькими слезами… Так он ее, монашек-то наш, своим стишком проник. Вы запишите стишок. Стишок хороший, чувствительный. Сколь он до сердца пронимает — и сказать невозможно!
Повинуясь ему, я записал с сохранением правописания:
Длинные ряды безымянных холмиков, поросших сочною травой. Кое-где покосившийся старый крест. Густые вязы и клены тихо колышутся над неведомыми могилами. Туча набежала и уронила несколько слезинок, точно и ей стало жаль этой пустынной и скудной жизни, этих бледных и ничем не оживлявшихся годов затворничества и лишений… И опять солнце сияет вовсю, опять свет его дробится внизу на струйках пролива, медленно покачивающего одинокую шкуну. когда мы устали и сели на одну из могил, я внимательно слушал, "как молятся и гудут покойники", но, увы, мне "дано не было", и я только различал в траве шорох мелкой твари, тоже пользовавшейся теплом и светом только одному монашествующему старцу противного летнего дня.
— Вы ведь любите дикую природу?
— Еще бы!
— Ну, так я вам сегодня покажу такие места, которые надолго останутся у вас в памяти! — предложил мне о. Пимен.
Лошадь вскоре была готова. Дорога идет чернолесьем. Дичь и глушь кругом. Птица непуганая, — сидит и с места не шелохнется при нашем приближении. Заяц выскочил из чащи на дорогу, замер было на мгновение, перевел ушами и, отойдя в сторонку, долго провожал нас, недоумевая: откуда это?
— У нас зверю снисхождение. На воле гуляет. Еще по крайним островам поганцы чухны тайком бьют его — ну, а тут он испокон века не слышал ружья. Тут у нас зверь приверженный ласковый[193]… Олень грудно[194] ходит, иногда к самой обители подойдет. Вор только олень — сена не оставляй, на рогах разнесет. Не столько он поест, сколько разнесет.
Лес добежал до пролива, а передние деревья даже вниз наклонились, точно дно высматривают, нельзя ли на ту сторону перейти вброд. Через пролив насыпной каменный мост. В одном месте его разрушило бурей. Завалили гранитом да булыжником озеро — и вся недолга. Несколько напоминает это сооружение перешеек, устроенный соловецкими иноками от своего острова к Муксальме[195]; у соловчан только мост гораздо грандиознее.
— Кто строил?
— А инок у нас есть, о. Михей. Для обители потрудился. Он же и ту часть, что разводится, сделал. Умный инок. Как Господь его вразумил, поди-ко!.. А наперед того ничего не строил.
— Вот и Железняки наши!
