Я думала о том, что когда-то каждый уголок нашего дома был освещен светом счастья и любви. Царившая в доме атмосфера тепла и доброжелательности заряжала благоприятной энергией всех, кто его посещал. Я еще не знала такого человека, который раз побывав в нашем доме, не стремился бы навестить его вновь. Дом не давил, никогда не раздражал. Приветливый и уютный, он совсем не надоедал. Он привязывал к себе так, что не хотелось его покидать даже на короткое время. Ах, разве я могла предположить тогда, когда только поселилась в доме, что останусь жить в нем без мужа еще будучи молодой женщиной. Разве я могла знать тогда, что этот дом окажется местом убийства, причем, совершенного мною.
Я подошла к окну. Пасмурный день вполне соответствовал моему настроению.
Деревья в саду сбросили листву, от чего ветки приняли некий колючий и отчужденный вид. Надо было собрать опавшие листья, но в ожидании Наташи руки не поднимались на это, как и не поднимались они ни на что другое.
Растущие у ворот две пушистые ели радовали глаз. Мы посадили их первыми: одну посадила я, а другую мой муж. Мы хотели, чтобы они, вечнозеленые, олицетворяли нашу вечную любовь. Его не стало, я тоже рано или поздно уйду, и кто-нибудь, когда-нибудь их срубит. Ах, как глупо, все глупо.
Шум машины заставил меня вздрогнуть – это приехала Наташа. Заехав во двор, она вышла из машины и как обычно заглянула в почтовый ящик. Наблюдая за этой сценой, я испытала глубокую душевную боль.
Достав конверт из ящика, Наташа прочитала записку. Потом, словно не поверив своим глазам, она прочитала ее еще раз.
От трясущихся ее рук, хаотично задергалась записка, да так, что, пытаясь прочитать ее вновь, она была уже не в состоянии. Причем, это не позволяли ей сделать и заполнившие ее глаза слезы, из-за которых в записке смазывались все буквы.
Наташа прислонилась к забору и, протирая его своей спиной, опустилась на корточки. Ее взор обратился в мою сторону и я, желая остаться незамеченной, спряталась за штору.
Просидев с минуту в сетях всепоглощающей печали и обиды, Наташа кинулась в дом. Я же поспешила на кухню, где сделала вид, что занимаюсь хозяйскими делами.
Вбежав в гостиную, Наташа схватила телефон. Куда она стала дозваниваться, догадаться было не трудно. Не решаясь выйти к ней, я оставалась на кухне и в лихорадочном состоянии ожидала продолжения ее действий.
От чувства своей вины я возненавидела себя, как и вновь возненавидела Игоря. Появись он в эту минуту, я бы была способна его убить повторно и преднамеренно.
Наташа набирала номер телефона, давала отбой и набирала его снова.
– Мама! – наконец, закричала она.
Я собралась духом и решительно вышла к ней. Такой заплаканной я никогда ее не видела: ее жалкий вид кольнул меня в уже израненное мое сердце.
– Что с тобой, доча? – спросила я.
Наташа протянула мне записку.
– Ты посмотри на это, – всхлипнула она, – разве такое может быть? Это что, злая шутка?
Я пробежала глазами по знакомому тексту.
– Ташенька, – сказала я, – что же ты так расстраиваешься? Надо же все выяснить для начала. Ты звонила ему?
– Да, но его телефон не отвечает.
– Ты успокойся. Сама говоришь, что это может быть шутка.
– Как же можно так шутить?
– Не знаю, но в любом случае, тебе не стоит так реагировать: будь то правда или нет.
– Значит, ты допускаешь, что это может быть правдой? – ужаснулась она.
– В конце концов, – не выдержала я, – то, что легко уходит, за это переживать не стоит.
– Что ты говоришь, мама?! – воскликнула она, глотая слезы.
Наташа убежала в свою комнату. В моих руках осталась записка, которую ввиду ее важности, я аккуратно спрятала в комод. При необходимости она могла сослужить мне неоценимую услугу: записка, написанная рукой Игоря, представляла собой лучшее доказательство того, что он в отъезде, а не там – в компании водных обитателей.
Утешенная этой неожиданно открывшейся для меня значимостью записки, я прошла к Наташе.
Она лежала на кровати поверх одеяла, уткнувшись лицом в подушку. Я присела рядом с ней.
– Мышка, успокойся и не терзай себя, – обняв ее, сказала я. – А не то, я тоже заплачу. Я не могу видеть тебя такой.
В своих словах я вдруг обнаружила для себя эффективное оружие в борьбе с Наташиным расстройством, мне лишь следовало добавить еще огоньку. «Если Наташа, – подумала я, – увидит как мне плохо, то она будет меньше на себе зацикливаться, что позволит ей быстро выбраться из мерзопакостного состояния».
В своих мыслях я показалась себе жестокой, однако здравое суждение было необходимо мне. Я не хотела видеть у Наташи и слезинку, не говоря уже о потоке ее слез. А посему мне надо было любой ценой, как бы жестоко это не выглядело, сделать все возможное и невозможное, чтобы она как можно скорее забыла Игоря и вновь обрела спокойствие. Чтобы она вновь зажила вместе со мной прежней жизнью, той, которой жила до встречи с ним.
– Если ты будешь себя изводить, – сказала я трагично и убедительно, добавляя таким образом тот самый огонек, – я не выдержу и умру. После смерти твоего отца, я не перенесу второго переживания, и ты останешься одна.
