А проснулся от того, что Мишка тянул меня за палец и вполне разумно заглядывал в глаза.
Было уже двенадцать часов.
Я охнул и переложил Мишку в кровать. Дал ему соску и честно рассказал сказку про белого бычка.
Но Мишка спать не хотел.
Тогда я взял его на руки и пошел на кухню. Очень хотелось есть.
Там мы достали миску салата оливье и слопали ее вдвоем – ложку я, ложку он.
Вытерев брату лицо, я опять строго приказал ему спать. Он, налопавшись вредного салата, послушно позволил отнести себя в кровать.
И тут наконец пришли наши родители.
Сначала мама ничего мне не сказала. Она, не снимая пальто, внимательно осмотрела всю квартиру. Потом осмотрела Мишку, который делал вид, что спит, потом меня, потом потом миску салата.
– Я ему дал немножко! – прошептал я.
Мама выключила верхний свет, телевизор, оставила настольную лампу, которую тут же накрыла, как всегда, каким-то платком.
В комнате сразу стало уютно и тихо. Мишка засопел.
– Ему нельзя салат! – грустно сказала мама. – Но вообще ты молодец. Разделил ужин по-братски. Ничего страшного, не умрет. Главное, что заснул.
Мы помолчали.
– Мама, что ты будешь делать? – спросил я. – Дальше?
Она сидела по-прежнему в пальто, в туфлях. Я редко видел ее такой – с ярко накрашенными губами, пахнущей вином и духами.
– Не знаю, – сказала она. – Не знаю, честное слово.
Так закончилась история про Анну Сергеевну.
Еще до школы мама заметила за мной одну странную вещь – иногда я не умел говорить. Вернее, дома, с родителями я иногда болтал просто не останавливаясь. Мама ложилась в изнеможении на подушку и жалобно стонала:
– Да отдохни ты хоть немножко, Лева! Помолчи!
И я обиженно умолкал. Минут на пять.
Но стоило ей послать меня, например, спросить что-нибудь у соседки, как я начинал краснеть, напрягаться, дергать шеей, брызгать слюной и выдавливать из себя непонятные звуки.
– Он у вас что, больной? – пугались незнакомые люди.
А знакомые не пугались, а просто делали участливое и терпеливое выражение лица. И говорили мне:
– Куда ты так торопишься, Лева? Ты не торопись. Мы тебя внимательно слушаем.
Особенно я боялся магазинов, прачечных, почтовых отделений, химчисток, парикмахерских, гастрономов и прочих мест, куда по старой привычке таскался вместе с мамой. Там ко мне почему-то обязательно обращались с дурацкими вопросами:
– Мальчик, ты ждешь кого-нибудь?
Или:
– Мальчик, ты чего здесь стоишь?
Ну конечно жду! Нужна мне ваша химчистка! Неужели я здесь просто так буду стоять?
Но вместо этого я молчал. И краснел.
– Ты маму ждешь? – повторяли вопрос терпеливые люди.
– Жду, – говорил я, поскольку односложные слова мне еще как-то удавались.
– А ты не знаешь, твоя мама за кем-нибудь очередь занимала?
Я выдавливал из себя что-нибудь бесполезное, но очень вежливое:
– Я н-н-не... Н-не-не....
– Понятно-понятно, мальчик. Не волнуйся. Я сама узнаю. Я подожду.
Впрочем, когда я ждал в очереди маму, это было еще ничего. Можно сказать, ерунда. Мелочи жизни.
Совсем худо стало, когда мама принялась посылать меня в магазин. За колбасой или там за молоком.
Я медленно шел вниз по Трехгорному валу и шептал:
– Можно двести граммов колбасы?
– Можно колбаски двести граммов?
– Отрежьте, пожалуйста, двести граммов...
Десятки и сотни раз я повторял про себя эти легкие, простые фразы:
– Отрежьте, пожалуйста!
– Можно мне...
– Колбаски!
– Любительской!
– Двести граммов вот этой! Да! Вот этой! Нет, не этой. А вот этой!
Из-под мышек противно лился пот, а шея была деревянная. Я входил в магазин и становился в очередь. Когда очередь подходила, вернее подносила меня к прилавку (а стоять порой приходилось по полчаса), я уже находился в состоянии, близком к обмороку. И деревянной шеей, поскольку деваться было некуда, я начинал изрыгать противные воющие звуки.
Некоторые продавщицы, как, впрочем, и все незнакомые люди, этого пугались.
Но им тоже, как и всем людям на свете, некуда было от меня деваться, и они начинали поневоле мне помогать:
– Чего тебе? Ну говори! Сыра? Молока? Плавленого? Шпрот? Колбасы? Какой? Этой? Сколько? Четыреста? Триста? Двести?
А я лишь кивал в ответ, мучительно тряся головой и иногда выдавливая какие-нибудь нечленораздельные звуки. Этот допрос до победного конца иногда выводил очередь из равновесия.
– Что там такое?
– Да погодите, тут мальчик больной...
– Чем больной?
– Заикается, чем-чем...
– Господи, и зачем таких только родители посылают... Вот звери!
– Да не звери! Просто напьются и лыка не вяжут. А парня в магазин за закуской.
– Если бы я была мать...
Я выскакивал из стеклянных дверей магазина «Продукты»
(что и сейчас находится возле ДК Ильича, в конце Трехгорного вала), весь красный, распаренный, наполненный яростью и горечью до самых краев.
Но именно в этот самый момент я почему-то сразу испытывал невероятное облегчение.
Вокруг был родной город. Он плавно и мягко обтекал меня. На крышах сидели голуби. Небо было туманное. Хотя и ясное тоже годилось вполне. Листва в сквере густым ковром покрывала землю. Прохожие медленно и лениво шли по улице.
