Рыцари и футболисты вдруг стали дико враждовать между собой. Объединившись, футболисты втроем-вчетвером нападали на одного рыцаря. Он отбивался как мог. В черной скользкой тишине футболисты лупили пузатого и даже, случалось, убивали совсем. Рассердившись, я хватал их в горсть и швырял на пол, навсегда лишая права ступать на черное стекло жизни.
Между тем игра превратилась в такую сильную привычку, что отучиться от нее я уже не мог. Изо дня в день повторялось одно и тоже. Рано или поздно наступал такой момент, когда я вновь садился на колени и начинал игру.
– Ну что с ним делать? – спрашивала мама.
– Пусть играет, – скупо говорил отец. – Дуракам закон не писан.
Прошел третий, четвертый, пятый класс.
А я все никак не мог отучиться играть в монетки.
– На что ты тратишь свое время? – уговаривала меня мама. – Тебе же скоро в институт готовиться...
Я пожимал плечами и уходил в свою комнату. Мне и самому было стыдно. Но черное стекло жизни и темное стекло зеркала тянули меня к себе так же властно, как и раньше.
Кончилось все довольно внезапно.
Когда у нас в гостях были тетя Роза, дядя Юра и сестра Лариска, произошел несчастный случай. Пухлая Лариска, постеснявшись зажечь свет в прихожей, приняла черное стекло за твердую поверхность. И села на него, чтобы зашнуровать ботинки. Стекло лопнуло ко всеобщему ужасу.
Мама не могла скрыть отчаяния.
– Боже мой! – повторяла она. – Боже мой!
– Марина, я тебе все сделаю! – басил дядя Юра.
– Да где ты такое найдешь... Оно же черное! – чуть не плакала мама.
Тетя Роза и Лариска подавленно молчали.
И только папа вдруг взглянул в мою сторону.
– Кончился твой хоккей! – сказал он мне тихо, так, чтобы никто не услышал.
Удивительное дело, но единственным человеком, который нисколько не расстроился от этой потери, был именно я. Я испытал правильное и слегка противное чувство освобождения. Так бывает, когда тебя пронесет или вырвет.
Папа аккуратно вынес расколовшееся на два куска черное стекло жизни на помойку. Трюмо превратилось в «черт-те что», как сказала мама, – под зеркалом виднелся потрескавшийся и пыльный провал. В нем сразу нашлись позапрошлогодние билеты на елку, которую мы искали, по-моему, дня три. И целая куча маленьких монеток.
Я посмотрел в знакомое и незнакомое зеркало, лишившееся своей важной подзеркальной части, и увидел перед собой что-то странное.
Зеркало было гладкое, ровное, без всякой черноты.
Довольно взрослый парень смотрел на меня выжидательно и виновато.
Приблизив нос к самому стеклу, я дыхнул.
И увидел, как кто-то беззвучно и бесповоротно падает в темноту. В ту самую темноту, откуда много лет приходили ко мне странные гости с цифрами на круглой спине.
Однажды родители вошли в мою комнату, взявшись за руки, как маленькие дети. Такого, честно говоря, я давно уже у них не видел.
– Слушай, Лева, – сказал папа весело и как-то немного грубовато, – знаешь что... Нам тут с тобой поговорить надо.
Я посмотрел на маму. Она почему-то ужасно покраснела.
– Ты как насчет брата или сестры? – улыбаясь, сказал папа. – В смысле, хочешь братика или сестренку?
– Вот те на! – удивился я и тоже мучительно покраснел. – Вы чего, с ума, что ли, сошли? У нас же квартира маленькая, вы же сами говорили!..
Мама расстроилась. Она, конечно, ничего не сказала, но расстроилась.
– Я же тебе говорила, – прошептала она. – А ты не верил.
Папа досадливо поморщился на эти ее слова и сказал:
– Лева, я что-то тебя в буквальном смысле не узнаю. Ты что, против, что ли?
Тут я все понял, отвернулся и сказал:
– Ничего я не против. Как я могу быть против брата или сестры? Просто вы меня не спросили и спрашивать не собирались. Понятно?
Папа сел на мою кровать и растерянно потер руки.
– Лева! – сказал он. – Ну зря ты. Напрасно ты так. Ну подумай сам, как я мог тебя спросить?
Тут папа тоже мучительно покраснел.
– Сима, хватит! – сухо сказала мама. – Давай оставим его одного. На некоторое время.
И я остался один. На некоторое время.
...Мысли в голове вертелись довольно странные.
Им меня мало. Мало им меня.
Во дворе большими унылыми кругами ходил Колупаев. Он смотрел в мою сторону, но я точно знал, что с наступлением темноты через окно меня не видно – только темное стекло, и все. А свет я не зажигал.
Не хотелось.
«Уйду, на фиг, из дома. Пусть тут занимаются чем хотят», – угрюмо думал я.
Стыд сменился другим чувством – унылым равнодушием. Я вдруг понял, что для родителей, раз они решили завести маленького, я – уже не маленький. Напротив, я для них – уже совершенно большой.
Мне не хотелось быть большим. Большие вечно должны кого-то о чем-то спрашивать, куда-то идти и чего-то добиваться. А я этого ничего не хотел. С другой стороны, маленьким сюсюкающим ребенком я уже тоже быть не мог.
Я лег на кровать и стал вспоминать что-то смутное, давнее.
Вспомнилась только какая-то соска, бутылка.
Тьфу.
Я вышел в большую комнату.
– А я думала, ты спишь! – испуганно сказала мама.
– Мам, можно я пойду погуляю? – сухо спросил я.
