– По телику показывали – он получил орден… этот, как его… «Служение отечеству»… Он собирает цирк украинский, в Монте-Карло повезет… Он продюсер, он даже в Москве всех знает…
Какое мне было дело до Москвы?!
…Ты простишь меня, Марк, за то, что я не помню все поминутно, как кинопленка? Народ клубился, источая счастливое безумие. Толчея, трезвое сумасшествие, возникающее только на выпускных экзаменах, когда хочется вцепиться в соседа, обнять всех и запрыгать.
– О, милая девочка, – сказал ты своим вальяжным приятелям из комиссии. А те сразу задвигались и закивали в ответ, как плюшевые болванчики на лобовом стекле. – Пластичная, да… гибкая. Есть что-то, что-то есть. Но сам номер…
Возможно, ты сказал не так, другими словами. Испорченный телефон времени сглаживает и обостряет, независимо от наших желаний. Но кое-что я знаю наверняка. Ты увидел восхитительный пластилин, податливый, фактурный материал, к которому так хочется приложить руки. Ты увидел теплое нечто на гончарном круге, готовое превратиться в очередной шедевр. Ты сразу отмел других, уже безысходно успешных, окостеневших в своих жанрах, нанизавшихся на твердые каркасы правил, застывших в правилах безопасности, в законах физики, в том, что мы называем «жестким стилем».
– Да. Нет. – Ты небрежно задвинул антенну и тряхнул локонами. – Хорошо, взглянем еще раз. Возможно, я не успел все как следует оценить…
В твои тридцать пять, Марк, иммунитет, как никогда, крепок. В мои восемнадцать – это нежный хитин, едва способный прикрыть обнаженное первое чувство.
– Настюха, ты ему понравилась! А-балдеть! Нет, вы видели, как он на нее смотрел?
– Да не смотрел он на меня!
– Дурочка, мы слышали! Он сказал, что ему Павлик нравится, из коверных… Еще эти, близнецы, и ты. Он у Зинаиды спрашивал – где та девочка с велосипедом?
– Он не мог спрашивать. Ему мой номер не понравился. И никому не понравился…
Я упиралась и сама себе не верила.
– Настюха, подойди сама. Сама найди Зинаиду, она где-то здесь. Ты дура, упустишь!
– Это точно! Если набирают номера, надо кидаться! Но ты уже искал меня, Марк.
Ты ударил наотмашь. Ударил талантом, брызжущим остроумием, смелостью, мужским открытым взглядом. Ты обладаешь уникальной способностью к четырехмерному видению мира. Люди мыслят трехмерно, в лучшем случае – вперед и вверх, и жутко гордятся своей неординарностью. А ты умеешь подключать четвертое измерение. Да, да, ты умеешь осязать время и умеешь разглядеть в таинственном четвертом измерении, как будет продаваться самый нелепый и непродаваемый товар.
…Чуть позже. Вероятно, вечером. Или на следующий день, когда состоялось уже вручение дипломов, когда лихорадка ожиданий спала. Мне не было суждено продолжать династию, но повезло в числе немногих счастливчиков показать себя еще раз.
– А эти кто такие?
– А эти тоже… эти из Тбилиси. Набирают себе кольцевиков и турниковых…
– А тот вон, молоденький мальчишка, он от самого Запашного…
Праздник продолжался. Продюсеры и импресарио работали вовсю, это был их день, их горячая страда, хотя тогда почти никто не слышал этих иностранных слов. Продюсер…
– Украинский цирк разваливается на глазах, – говорил ты сквозь золотистое мерцание шампанского. – Очень скоро все сосредоточится в Москве. Реквизит, опыт, таланты – все уйдет туда, это необратимый процесс. У вас тут пятнадцать шапито по стране, но нет единой программы действий…
Кто-то начал жаловаться в ответ. Мало денег, мало внимания, зритель не идет…
– Когда мы общались с принцем Монако… – легко произнес ты, словно речь шла о соседском булочнике. – Ее высочество патронирует фестивали, принцесса приветствует актеров цирка стоя… Вы улавливаете? У них нет представления, что цирк – это «низкое, площадное искусство»! Человек пять лет прыгает на подкидной доске, чтобы добиться сальто два с половиной оборота. Пять лет каторги – и пять минут на арене! И Ее высочество аплодирует стоя, она понимает…
– Потрясный мужик, – шептали мне на ухо. – Побольше бы таких… За таким – куда угодно можно пойти…
Пойти куда угодно.
Ты так изящно жестикулировал! Все, что ты делал, Марк, ты делал незаурядно, как и подобает настоящему таланту. Ты откидывал локоны со лба и смотрел на женщин так, что они забывали про экзамены и выпускной вечер. Они готовы были слушать и кивать, кивать и слушать…
А где была я?
Я смотрела снизу вверх. Так смотрят завистливые мальчишки-рыбаки, подплывшие на шаланде к борту океанского лайнера. Они запрокидывают головы, придерживают на макушках панамы, но видят не весь корабль… О нет, они видят лишь гладкий, лоснящийся от свежей краски борт, пронизанный сотнями игривых огней, слушают переливы джаза, вдыхают счастливый заоблачный смех и грезят, грезят, грезят… Кто-то позже мне сказал так:
«Он тебя просчитал. Он блестящий организатор, он просчитал тебя на много шагов вперед…»
Я не хочу в это верить, Марк. Порой самая крепкая броня дает трещину.