– Я знаю, что вы сейчас скажете, Марик… Что великая музыка доступна людям лишь потому, что записана и издана, о литературе и говорить нечего…
– Да нет, я тебе другое скажу. Не будь идиотом, – еврей произнес это негромко, но так значимо, что Никита невольно поднял на него глаза. – Вот ты сегодня побыл среди множества очень богатых людей. Скажи честно – они показались тебе беззаботно-счастливыми?.. Можешь не отвечать, сам догадываюсь, что нет. Во всяком случае некоторые, обо всех не скажу – не знаю… Почему так? Можешь ответить?
– Нет, – растерялся Никита, вспомнив, что несколько часов назад, в баре, сам спросил себя о том же, просто потом начал думать совсем о другом, так и не найдя ответа.
– Дело в том, Никита, – Циммершлюз задумчиво скрестил руки и смотрел не на Никиту, а в пустоту прямо перед собой, – что этот «лучший из возможных миров» соткан из жадности, подлости, жестокого равнодушия и страданий. Причем это все он выдает бесплатно и в неограниченных количествах, сколько душе угодно. А вот добро, радость, любовь и спокойное достоинство у него приходится покупать.
– Как покупать?
– Как все. За деньги.
– Но тогда я не понимаю… – начал Никита, но Марик перебил его:
– Дослушай, ладно? Дело не только в количестве денег. Помнишь, при крепостном праве были барщина и оброк?
Никита неуверенно кивнул, вспомнив школьный учебник истории.
– С миром то же самое. Большинство людей ежедневно, как скот, вынуждены отбывать барщину. Это их унылые рожи плывут по эскалаторам метро, томятся в очередях супермаркетов…
– Я понял. Но те люди, которых мы видели в баре, они же в очередях точно не стоят…
– Еще как стоят! Только совсем в других. Они сами превратили свою жизнь в бесконечную барщину – добровольную, но самую нервную и изнурительную на свете… Чем больше они работают, тем невыполнимее становится норма. За этим мир следит строго… Но ты… – Марик вынул еще одну сигариллу, но прикуривать ее не стал, задумчиво спрятав обратно в пачку. – Ты – счастливчик, Никита. Ты можешь заплатить миру оброк и жить себе в свое удовольствие…
– Только потому, что я, грубо говоря, произвожу не колбасу, а музыку?
– Далась тебе эта колбаса… – поморщился Циммершлюз. – Нет, не поэтому. Вернее, не только поэтому. Просто человек, производящий колбасу, заработав пять миллионов, не откупается от мира, а тут же покупает еще один мясокомбинат, делая свою барщину еще невыносимее… Понимаешь?
– Понимаю, но… не совсем, – признался Никита. – А можно пример какой-нибудь? В смысле, того, кто откупился…
– Сколько угодно, – пожал плечами Марик. – Был такой писатель Набоков – может, ты слышал. Так вот он долгие годы жил в бедности и изнурительном труде, а потом написал неприличную книгу «Лолита», которую перевели на все языки мира, и больше никогда в жизни не работал. Снял пожизненно роскошный номер в дорогом отеле в Швейцарии, играл с детьми, бездельничал… А другой писатель, Сэлинджер, сразу, с первой книжки, стал звездой и заработал кучу денег. Так он вообще купил себе дом в захолустье и перестал общаться с людьми. Только с овчаркой контачил и старой негритянкой-уборщицей, которая приходила два раза в неделю…
– А почему так? – спросил потрясенный Никита.
– Да какое нам дело! – беззаботно отозвался Циммершлюз. – Это неважно. Важно, что таких примеров – множество, тебе слушать надоест. А мне перечислять… А еще важнее, что у тебя самого есть возможность откупиться от мира. А это – великий дар. Самый великий из всех, какие только возможны…
– Дар? – Никита вслушался в слово, словно прежде никогда его не встречал. – А от кого он, этот дар? Ну, в смысле – кто мне его подарил?
– Как это – кто? – спокойно удивился Марик. – Бог…
Это слово, произнесенное им так просто, звонко вырвалось в электрическую ночь, отразилось от нескольких сияющих лаковых капотов и взмыло к небу, но не исчезло в вышине, а зависло в воздухе, придавая всему происходящему простой, но очень торжественный смысл.
Никита осознавал, что их разговор, должно быть, звучит диковато, но после колдовского напитка Харалдая казалось, что нет в мире ничего более правильного и важного, чем разговаривать на ночной парковке о Боге с человеком по имени Марк Циммершлюз.
– Но почему тогда я чувствую, что не должен записывать и продавать музыку? Может быть, так Бог дает мне понять, что это ему неугодно?
– А вот твои провинциальные комплексы и бытовой идиотизм на Бога списывать мы не будем, – засмеялся Марик. – Скажи еще, что он приучил тебя к коксу и…
К чему еще Бог не приучал Никиту, осталось непроизнесенным. Марик резко оттолкнулся от капота. Никита напрягся.
Что-то явно произошло. Вдали, у мощной, похожей на крепостной вал ограды дома, вспыхнул яркий свет, раздались голоса и топот шагов.
За доли секунды Марик успел взять в левую руку лакированный кейс с деньгами, а правой почесал щетинистую щеку, тут же элегантно забросив ее под пиджак, ближе к спине. Выглядело это очень по-гангстерски.
– Где он?! – прогремел над парковкой сиплый, но мощный голос хозяина. – Ищите, вашу мать!.. Не дай Бог уехал!!
