Она была близко. Совсем близко… У нее были чуть липкие ладони и горячее лицо… Кожа пахла смородиной… Тело казалось очень хрупким и дрожало от страсти… Жадные руки, потеребив джинсы, впились в выпрыгнувший член Никиты – твердый, словно каменный… Легкое платье скользнуло вверх… Трусиков под ним не было…
И вот именно в этот короткий миг, да нет, даже не миг, а тысячную его долю, что-то произошло…
Нет, Никита не оттолкнул горячее тело чужой женщины. И его собственное тело все так же хотело ее. Но вот замершая в темноте душа тревожно вздрогнула, словно почувствовав обман. Так ноги человека, которого ведут с завязанными глазами, вдруг чувствуют невидимый край пропасти…
Все было не так. И липкие умелые ладони, и чуть перегарное дыхание на его лице, и эта восковая, диетно-гимнастическая стройность незнакомого тела…
«Нет, я так не могу… – подумал Никита. – Но что же делать?..»
Именно в эту секунду и вспыхнул свет – невозможный, беспощадный, ворвавшийся из чужого, забытого уже мира.
Прежде чем Никита успел как следует разглядеть совершенно спокойное лицо Коржова и фигуры каких-то незнакомых людей в костюмах, он почувствовал удар. Один-единственный, между затылком и шеей. Удар был спецназовским, мощным и умелым. И еще – беспощадным, как выстрел.
В книжках пишут – и мир исчез. На самом деле мир не просто исчез.
Никите было больно. Очень, очень больно…
…В себя он пришел тоже от боли – острой и пульсирующей. Попробовал открыть глаза и тут же со стоном зажмурился – лучи света были острыми, режущими, как лезвия. И еще пахло землей – свежей, весенне-потревоженной.
– Поднимите его, – произнес самый ненавистный голос Земли. Отвратительно сильные руки рванули Никиту вверх и сразу разжались, заставив его качнуться на ватных ногах и чуть приоткрыть глаза.
Дома видно не было. Пахло прелой травой и елками. Никита, изо всех сил стараясь не упасть, стоял в центре черного пятачка лесной поляны, а фары трех джипов беспощадно сходились на нем, как цирковые прожектора на клоуне. Вот только у ночного клоуна Никиты болело все. Дышать – и то было больно. Наверное, они били его и здесь, в лесу…
В темноте вокруг угадывались фигуры, но Никита увидел только одну – крупную и стремительную, шагнувшую к нему, на освещенный пятачок ночного леса. В лице Коржова по-прежнему не было ни злости, ни обиды.
– Допрыгался, щенок? – громко и равнодушно спросил он. – Мое без спроса взять захотел? Ну взял. Теперь сдыхай.
К Коржову подошел мужчина лет сорока с серьезным офицерским лицом и лопатой в руке.
– Все готово, шеф, – спокойно отчитался он и растаял в темноте.
«Вот почему так пахнет землей», – понял Никита. Он не чувствовал ни страха, ни досады, хотелось только, чтобы все поскорее закончилось.
Но Коржов все еще стоял перед ним, словно хотел напоследок что-то разглядеть или понять.
– Как тебе с моей женой было, спрашивать не буду, это все фанаберия, – опять без всякого выражения заговорил он. – Знаю, что сладко. Мне с ней самому сладко, оттого и женился. Я другого понять не могу: ты что, думал, я не узнаю? Или, может, ты мне специально хотел больно сделать? Так это пустой номер. – Коржов чуть повел огромными плечами. – У меня сердце знаешь какое? Топором ударишь – искры полетят…
Коржов вдруг с хрустом потянулся и даже зевнул. Причем в этом не было ничего показного. Точно так же он мог, к примеру, потянуться, встав из-за стола после затянувшихся деловых переговоров.
Никита вдруг понял, что даже если бы он хотел что-нибудь сказать, то попросту не смог бы – рот был забит странной колючей кашей, покалывающей разбитые губы.
– Когда я спрашиваю, нужно отвечать, – без тени угрозы сказал Коржов. – Я же не просто так спрашиваю, мне знать нужно. А решишь отмолчаться – зарою живым, без гуманизма.
Никиту вдруг накрыла горячая волна ужаса. Но совсем не потому, что этот страшный спокойный человек собирался зарыть его живьем в землю. Он просто почувствовал, что бабушка здесь, рядом, она все видит и понимает, и это вовсе не майский ветер, а именно ее полная горя душа трогает шершавые стволы сосен, раскачивает ветви и теребит полу коржовского пиджака.
«Боже, пожалуйста… – взмолился Никита. – Убери ее, я прошу Тебя, я умоляю!.. Пусть она не смотрит… Я еще ни о чем так не просил Тебя…»
И он вдруг, сам удивившись своей неистовости, изо всех пронизанных страданием сил плюнул в лицо спокойному человеку в итальянском костюме.
Плевок вышел тяжелый, как пощечина. По лицу олигарха растекалась бурая лужа – сгустки крови, слизь, колючие бусинки разбитых зубов…
– Типа – мужик, да? – Коржов невозмутимо вытер лицо огромной пятерней. – Ну-ну. Что еще можешь?
Никита знал, был уверен, что у него не хватит сил. Но сил хватило. Словно празднуя свой последний миг на земле, а главное – чтобы бабушка увидела, он размахнулся и очень сильно и резко ударил своего палача в лицо. Тот даже не попробовал закрыться или просто отступить в сторону. Он не пошевелился. Голова его даже не дернулась. Зато кулак Никиты онемел и начал пульсировать своей, маленькой и отдельной болью.
