Суматоха, сопряженная с переездом и устройством на пароходе, мысли о поездке некоторое время отвлекали Петра Ильича. Но, стоило остаться одному в каюте, как тоска напала с новой силой. От Николая все еще не пришло ответа – видимо, придется отплыть в Америку, так ничего и не узнав о похоронах и о родных, отчего становилось еще тяжелее. Он чувствовал себя невероятно жалким, одиноким и несчастным. До такой степени, что начал проклинать свою поездку.
Когда пароход вышел в открытое море, Петр Ильич изо всех сил старался отвлекаться текущими впечатлениями и пару дней спустя привык не думать о терзавшем чувстве утраты: заставлял себя сосредотачиваться на пароходе, на том, как убить время чтением, прогулкой, разговорами, едой. А главное – на созерцании моря, которое было неописуемое прекрасно. Особенно во время заката, освещенное солнцем. Он так преуспел в этом упражнении, что не ощущал себя самим собой – будто кто-то другой плыл по океану. Смерть Саши и все, что было сопряжено мучительного с помыслами о ней, являлись как бы воспоминаниями из отдаленного прошлого, которые без труда удавалось отгонять и вновь думать лишь об интересах минуты.
Хорошая погода простояла недолго: началась качка, постепенно увеличившаяся до такой степени, что стало страшно. Вздымались огромные волны, вызывавшие не только ужас, но и невольное восхищение, все трещало, пароход то проваливался в бездну, то вздымался до облаков. На палубу невозможно было выйти, ибо ветер сдувал с ног. К удивлению Петра Ильича и капитан, и все моряки, и даже официанты относились к такой погоде, как к чему-то простому и обыкновенному. Ему же, до сих пор знакомому только со Средиземным морем, происходившее казалось адом.
С краткими перерывами океан бурлил весь путь до Новой Земли. А там явилось новое бедствие: приблизившись к песчаной мели, пароход вошел в полосу густого тумана. Ход уменьшили, и через каждые полминуты гудела сирена, испускающая ужасающий рев, похожий на рыкание громадного тигра. Эта мера была необходима, чтобы не столкнуться в непроглядном тумане с другим судном, но ужасно действовала на нервы.
В довершение бед на пароходе узнали, кто такой Петр Ильич, и теперь к нему беспрестанно подходили разные господа знакомиться. Куда бы он ни пошел, невозможно было остаться в одиночестве: тотчас появлялся знакомый и начинал ходить рядом и разговаривать. Более того – стали приставать, чтобы он поиграл.
Как только рассеялся туман, вернулась буря. Дул жесточайший ураган. Ночью Петр Ильич даже не пытался лечь спать. Вместо этого он сел в углу диванчика и старался не думать о происходящем. Однако шум, треск, судорожные подскакивания всего парохода, отчаянный вой ветра невозможно было ничем заглушить. Оцепенев от страха, он просидел так до рассвета, когда буря, наконец, начала стихать. Так и заснул – между сундуком и стеной каюты.
Днем море успокоилось, и оставшиеся сутки до Нью-Йорка прошли благополучно. Но чем ближе к концу путешествия, тем больше Петр Ильич волновался, тосковал, страшился, а главное – раскаивался в своей безумной поездке.
***
Пароход вошел в залив, и перед путешественниками предстала колоссальная скульптура, изображавшая женщину с факелом в поднятой руке – статуя Свободы. Ее обогнули по широкому кругу и зашли в порт.
Петр Ильич сошел на берег и заозирался, пытаясь понять, кто из встречающих ждет его. Долго искать не пришлось – к нему подошли трое мужчин и молодая женщина.
– Господин Чайковский? – спросил один из них и, получив утвердительный кивок, продолжил: – Позвольте представиться: Моррис Рено, президент Общества Нью-Йоркского концертного зала.
Это был один из инициаторов приглашения русского композитора в Америку. К счастью, Рено говорил по-французски, что избавляло Петра Ильича от необходимости мучительно подбирать слова на английском. Они пожали руки, и Рено представил своих спутников:
– Франсис Гайд – президент Филармонического общества в Нью-Йорке, господин Майер – представитель фортепианной фабрики Эрнеста Кнабе в Балтиморе.
Оба господина радушно улыбались и долго трясли руку Петра Ильича. Наконец, Рено повернулся к девушке:
– А это моя дочь Алиса – она мечтала с вами познакомиться.
Петр Ильич галантно поцеловал ей руку, и девушка смущенно зарделась.
По дороге в гостиницу его засыпали самыми разнообразными вопросами, на которые он едва успевал отвечать. Несмотря на нелюбовь к подобным беседам с незнакомыми людьми, он был тронут радушием и доброжелательностью американцев.
– Как долго вы планируете пробыть у нас? – поинтересовался Рено, проводив его в номер в отеле «Нормандия»: комфортабельные апартаменты из двух комнат.
– Собирался уехать двенадцатого.
– Но это невозможно! – изумился Рено. – Разве господин Вольф не сказал вам, что на восемнадцатое уже объявлен экстраординарный концерт?
Петр Ильич покачал головой, уныло подумав, что возвращение домой опять откладывается.
– Что ж, тогда я уеду сразу после восемнадцатого.
Рено кивнул и с готовностью предложил:
– Не хотите ли осмотреть город?
