Чтобы было интереснее, мы совершим с вами небольшое путешествие. Призовем на помощь воображение и представим себе, что мы живем не в XX веке, а в XVII, и не в России, а, например, в Германии.
Значит, выглядим мы сейчас примерно так, как на рисунке.
Мы не знаем еще ни о Моцарте, ни о Бетховене; понятия не имеем о том, кто такие Глинка, Мусоргский, Чайковский: в жизни не слышали симфонического оркестра и рояля — ничего этого еще и в помине нет.
Непереходимая пропасть лежит еще между музыкой народной и музыкой «ученой», профессиональной. Пропасть эту изо всех сил старается поддерживать церковь. Ох, эта «всемогущая» церковь! Как часто, вспоминая историю, приходится говорить о ее страшном влиянии на все живое, на искусство, на музыку.
Мы с вами любим музыку. Однако, если мы живем в XVII веке, нам довольно трудно попасть на концерт. Их еще почти не бывает, во всяком случае — таких, на которые может пойти каждый, кто хочет. Сомневаюсь также, что нам удастся послушать и оперу. Во дворце французских королей исполняются оперы-пасторали придворного композитора Люлли, но нам туда, конечно, хода нет.
Правда, те, кто любит хор и орган, могут пойти в церковь — под ее высокими сводами звучит великолепная, по-настоящему профессиональная музыка. Но только такая, которая требуется для католических церковных служб, — сложные многоголосные хоралы, мессы, духовные кантаты и оратории.
Пройдет еще много лет, прежде чем зазвучит под сводами соборов и церквей вдохновенная и страстная музыка, наполненная живыми человеческими чувствами, музыка скромного органиста и кантора при церкви святого Фомы в Лейпциге — Иоганна Себастьяна Баха.
Этот гениальный немецкий композитор еще не родился. Но мы можем пойти в гости к его отцу — тоже органисту — Иоганну Амброзию Баху или к придворному музыканту Иоганну Христофору Баху, — это дядя будущего великого композитора. (Смотрите только, как бы нам не перепутать Амброзия и Христофора Бахов, ведь они близнецы и, наверное, очень похожи друг на друга.)
Вот у них дома мы, наверное, сможем послушать не церковную и не придворную музыку. Там, конечно, собираются музыканты и просто любители музыки. Им уже не нужно играть только хоралы и мессы; да их и не исполнишь в небольшом домике органиста, где нет ни органа, ни хора. Здесь звучит предок рояля — клавесин, играют на скрипке и флейте, поют песни и арии светского (не духовного) содержания.
Такие музыкальные вечера, или, как их еще называют, вечера домашнего музицирования, бывают не только в домах музыкантов, а всюду, где любят музыку. Кроме того, домашние торжества, праздники тоже без нее не обходятся. Конечно, музыка на таких вечерах исполняется самая разная, в зависимости от вкусов и культуры собравшихся: и самая простая — развлекательная, танцевальная, застольная, и любительские несложные импровизации, и серьезные, глубокие произведения, написанные замечательными композиторами.
В такой музыке нет пышности и блеска придворных опер, торжественности церковных месс; в ней больше говорится о чувствах простого человека, о его радостях и горестях. И это ведь совершенно понятно, не так ли? Дома в кругу друзей или родных человек хочет слышать близкую, понятную ему музыку, хочет, чтобы музыка была душевной и простой, как хороший друг.
Теперь вам понятно, откуда произошло название «камерная» музыка? Она бывает инструментальной (когда написана для исполнения на каких-либо музыкальных инструментах) и вокальной (вы уже знаете, что так называется музыка для пения).
Если бы меня спросили, что я люблю больше — музыку или стихи, мне было бы трудно ответить. Хорошие стихи доставляют такое же наслаждение, как и хорошая музыка. Очень люблю читать стихи вслух, пусть даже самой себе.
Снимаю с полки томик стихов Пушкина и нахожу одно из самых прекрасных и едва ли не самое знаменитое пушкинское стихотворение:
Начинаю читать и сразу же останавливаюсь. Прочесть его, оказывается, довольно трудно. В ушах сразу же начинает звучать чудесная музыка Глинки, и стихи эти хочется петь. Откладываю книжку и сажусь за рояль.
Мелодия сделала пушкинский образ еще пленительнее и прекраснее:Как мимолетное виденье,Как гений чистой красоты.
Вслушайтесь в мелодию, пропойте ее про себя, и вы почувствуете в ней эту «мимолетность» видения, чистую красоту в ее напеве, мягкую, светлую грусть.
И музыка тоже становится мятежной, мятущейся, исчезают ее ласковость, нежность. Но тут же, словно после глубокого вздоха, она успокаивается:
Теперь в ней только усталая покорность и печаль.
Преодолевая какое-то внутреннее препятствие, пытается подняться мелодия. Это уже почти отчаяние...