Старуха пристально посмотрела на Андреу. Кого напоминает это лицо?
— А ты... на кого же ты похож? Эх, безжалостны к нам годы. — Она указала на Андреу пальцем. — Где-то я тебя видела.
— МЫ ПРИЕХАЛИ ИЗ БАРСЕЛОНЫ В ПОИСКАХ ПРОШЛОГО.
— Прошлого? Из этого дома прошлое ушло. Нечего тут больше искать, все унесла грусть. Только и осталось, что фотография... моей кузины и ее великой любви. Если б не этот портрет, я бы усомнилась, что они вообще когда-либо ходили по земле. В тот день я потеряла кузину. После того путешествия она обратилась в собственную тень.
Аврора вытащила из сумочки фотографию Пубенсы и Соледад, снятую на террасе отеля «Карлтон» в четырнадцатый день рождения ее матери, и протянула старухе.
— ВОТ ЭТО ТЫ... — Она показала на девушку с ямочками на щеках, улыбающуюся в объектив.
— Без очков не вижу... А смотреть мне больше не на что, так что очков у меня и нету.
— ПУБЕНСА... МЕНЯ ЗОВУТ АВРОРА. ДЕДУШКА НИКОГДА ОБО МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЛ?
— Не рассказывал. Только деньги посылал, чтобы старые грехи загладить. Совесть его грызла до самой смерти.
Старая Пубенса распахнула дверь полностью, но внутрь пустила только Аврору.
— Ты, паршивая овца в чертовом стаде, не смей входить! — Костлявым пальцем она ткнула в билетершу. — А ты, — палец уже целился в Андреу, — присматривай за ней на всякий случай.
Перед тем как дверь захлопнулась, Аврора вопросительно покосилась на Андреу, и тот ответил успокаивающим жестом.
Каморка Пубенсы была усыпана разнообразным мусором: святые с отломанными головами, рассыпанные четки, надтреснутые распятия, расчлененные куклы, головы без тел, разбитый английский фарфор, почерневшие серебряные приборы, рваная одежда, сумки — все это, наваленное по углам, производило гнетущее впечатление. Окна с витражными стеклами, когда-то пропускавшие розовые, лазурные и янтарные блики сквозь цветочный орнамент, были заклеены рассохшимися картонками. Пыль и паутина покрывали помещение толстым слоем, стыдливо прячась во тьме, которую едва рассеивали две свечи, грозящие в любой момент перевернуться и устроить пожар.
Старуха усадила Аврору рядом с собой на древнюю бронзовую кровать, принадлежавшую Соледад, когда та была маленькой. Ветхие простыни не скрывали клоков ваты, торчащих из расползшегося матраца.
— Вы знали Жоана Дольгута? — спросила Аврора.
— Чтооо?..
— ЗНАЛИ ЛИ ВЫ ЖОАНА ДОЛЬГУТА?
— По моей вине твоя мать покрыла себя позором. Если б я не потакала ее капризам в Каннах... Этот бедный мальчик был не виноват, что беден. Но расплачиваться в итоге пришлось обоим.
Аврора решила не говорить, что Андреу — сын Жоана, чтобы не сбивать с толку рассказчицу. Пожалуй, кузина матери больше расскажет, если не донимать ее вопросами. Пусть продолжает.
— А знаешь, мальчишка ведь приезжал из Канн, чтобы ее найти. В разгар войны, без денег... одному Богу известно, что ему довелось вынести. Несчастный! Мой дядя распорядился, чтобы его вышвырнули вон из страны. Его арестовали полицейские, надели наручники, как на преступника. Кузина не знала, что он был здесь, а я не могла ей сказать. Если б я нарушила молчание, меня бы навсегда заперли в монастырь. Потом я раскаялась, но было слишком поздно. Сделанного не воротишь.
Аврора не хотела перебивать, опасаясь, как бы ее собеседница не оказалась подвержена тому же недугу, что и Клеменсия Риваденейра, и слушала молча.
— Я так никогда и не набралась духу рассказать ей обо всем, что происходило в те годы. Даже когда дядя умер. Трусость с моей стороны. Она сама нашла среди бумаг Бенхамина письма Жоана, которые отец прятал от нее до конца своих дней.
— КАКИЕ ЕЩЕ ПИСЬМА?
— Которые Жоан писал ей из Канн, когда мы вернулись домой. Они познакомились в отеле.
— Я ЗНАЮ, ПУБЕНСА. — Аврора взяла ее за обе руки.
— Кузина тоже ему писала, но и ее письма дядя перехватывал — они даже из дома не успевали выйти... а она ни о чем не подозревала. Слуги повиновались ему беспрекословно.
— А... С МАМОЙ ТЫ ПОТОМ ЕЩЕ РАЗГОВАРИВАЛА?
— Никогда. Она меня так и не простила. Наша дружба закончилась в Каннах, в день, когда Бенхамин узнал, что Соледад влюбилась в нищего официанта. Более страшного оскорбления дочь не могла ему нанести. И отчасти в происшедшем виновата я. Это я поощряла их, чтобы они испытали то счастье, которым судьба обделила меня. — Слушая ее, Аврора вспоминала мать и Жоана, распростертых на полу кухни в свадебных нарядах, и по щекам ее катились слезы. — Дядя угрожал мне, и я попалась в ловушку страха. Всю жизнь я дрожала от его криков, замирала под его бдительным взором. Даже его кончина меня не освободила, он искалечил меня навсегда. Но больнее всего было потерять любовь твоей матери...
Пубенса замолчала. Аврора протянула руку к ее спутанным волосам и осторожно стала расчесывать их пальцами. Старушка закрыла глаза, прислушиваясь к новому ощущению, и вдруг безутешно разрыдалась.
— Ко мне никогда никто не прикасался так... ласково.
Аврора смотрела на нее сквозь пелену слез.
— Пальцы у тебя волшебные, как и твое имя, Аврора. И так же излучают свет.