Они обменивались ласками, не ожидая более чудес. Их тела уже испытали все, чего только можно желать. Спать им не хотелось: у них остался всего один рассвет и несколько часов до церемонии. Ненасытные пальцы повторяли пройденное ночью. Жоан превратил тело Соледад в свой личный рояль — текучий, как соленая вода в морских глубинах... Она быстро привыкла доставлять наивысшую радость своему мужчине, за одну ночь сделавшись искушенной любовницей. Два тела сплелись в неразрывный узел нежности, подстерегая первые лучи солнца.
— Проголодался? — спросила Соледад.
— Я теперь вечно голоден... хочу тебя еще и еще.
— Как мы могли растратить зря целую жизнь?
— Нас ждали сны.
Они приняли душ вместе. Она намылила его с ног до головы, как ребенка. Казалось, его кожа с каждым прикосновением теряет морщины — с женским любопытством Соледад вновь и вновь изучала его. Он с заразительным смехом плескал пригоршни воды ей в лицо, долго, со вкусом намыливал ей спину и плечи. Его воздушная фея обернулась прохладной водой, ее можно было пить, ее руки ничего не весили, тело струилось по нему — тело русалки, скользкой от мыльной пены.
Сегодня, 24 июля, солнце вошло к ним в праздничном одеянии, разбрасывая по дому золотую мишуру. Квартира жила и дышала. Они молча начали приготовления, следуя священной литургии, льющейся из глубин одной на двоих души. Наступил самый важный день в их жизни.
Жоан помог Соледад одеться, застегнул перламутровые пуговки на пышном шелковом платье с кружевными вставками. Она поправила ему ворот рубашки, приладила подтяжки к брюкам, застегнула жилет, повязала галстук и помогла надеть пиджак. Он разложил по коридору и гостиной метры вышитого кружева фаты, а оставшийся в руках конец прикрепил шпильками к волосам Соледад и напоследок возложил ей на голову венок из флердоранжа.
— Моя светлая дева...
Соледад обрезала стебель одной розы из своего букета и вставила цветок ему в петлицу со словами:
— Мой пианист, укротитель волн. Тебе еще не поздно передумать...
— Можно мне поцеловать невесту?
Соледад вложила в ответный поцелуй все, что не могла произнести вслух.
— Ты не забыла, что сегодня твой день рождения? Прошу получить подарок.
Он подвел ее к роялю, сел, и из-под его пальцев полились ноты
Когда музыка затихла, они долго смотрели друг на друга затуманенными глазами. Безмятежное молчание уносило их назад, отсчитывая годы в обратном порядке, и вот они встали на пороге своей первой и единственной детской мечты.
Соледад видела перед собой красивого официанта в белом костюме.
Жоан видел перед собой своего ангела в подвенечном платье.
— Пора, — сказала она.
— Пойдем?
Заиграл свадебный марш.
Жоан взял ее под руку, и Соледад облокотилась на него. Неторопливые старческие шаги привели их на кухню. Они захлопнули за собой дверь. Все окна и вентиляционные отверстия в доме были плотно закрыты.
Не дрогнув, переплетенные руки Жоана и Соледад распахнули дверцу духовки и пустили газ на полную мощность. Едкий запах метана затопил помещение.
Жоан помог Соледад устроиться на полу и, поправив на ней фату, улегся рядом.
— Ты даришь мне свою жизнь, — шепнула она, перед тем как заснуть.
— Ошибаешься... я дарю тебе свои сны.
Они обнялись крепко, очень крепко, чтобы никто и никогда не смог больше их разлучить.
Их глаза закрылись. На губах заиграла счастливая улыбка — одна на двоих.
Ливень аплодисментов и цветов обрушился на юного пианиста. Каталонский Дворец музыки был полон народу, и сейчас публика вскочила на ноги в едином порыве, награждая овациями юного виртуоза по имени Жоан Дольгут Сарда.
Из первого ряда на него с любовью и гордостью смотрели Андреу, Аврора и Map.
Борха впервые выступал перед широкой публикой — причем под именем и фамилией деда, память которого он безмерно чтил. Сегодня вечером дедушкины сонаты получили заслуженное признание. Раскланиваясь на сцене, он отчаянно искал глаза Map, но свет прожекторов ослеплял его. Аплодисменты просили, требовали, умоляли...
Он исчез за кулисами и через несколько минут вернулся с партитурой в руках. Зал затих. Над головами зрителей торжественно разлилась
Издали, из ложи семейства Сарда, Тита вместе со своим отцом наблюдала за сыном. Полгода назад Массимо ди Люка испарился из ее жизни, отдав предпочтение образцовой ученице, значительно моложе и красивее Титы и к тому же во много раз богаче. Тем не менее строительство фитнес-центра шло успешно, и еще через полгода планировалась церемония открытия. Тита снова сделала пластическую операцию, в результате чего ее лицо окончательно потеряло всякое выражение. Она казалась удивленной, разочарованной, веселой и грустной — всем и ничем одновременно. После ухода любовника она из кожи вон лезла, чтобы сблизиться с сыном, но неизменно терпела поражение. Этот концерт она рассматривала как последний шанс.
Когда все кончилось, она поймала его у выхода:
— Борха...
