— В такую ночь на Боденском озере Бетховен сочинил свою «Лунную сонату». Слезы, перелитые в музыкальное произведение. Луна настраивает дух на творчество. В ее свете — вся магия ночи...
— Но в ночной темноте — печаль.
— Не обязательно. Темнота иногда необходима. Она несет в себе сон, отдых, размышления...
— И одиночество.
— Ты, наверное, просто никогда по-настоящему не слушал тишину. Тишину в темноте, какая бывает только ночью. Такое одиночество полезно, оно помогает взглянуть в глаза собственному «я».
— Не всегда приятное зрелище.
— Пожалуй, но все равно это важно.
— Стало быть, я много лет растрачивал темноту впустую.
— Не говори так. Просто ты не умел находить с ней общий язык.
— С кем я не умел находить общий язык, так это с отцом. Не желая его понять, я просто вычеркнул его из своей жизни.
— Но никогда не поздно...
— Сейчас — поздно. Он больше меня не увидит, никогда не узнает, что во мне что-то изменилось.
— Ты ведь ходишь на его могилу, да?
— Уже несколько месяцев. Но угрызений совести это не смягчает. Они перевешивают даже скорбь по нему.
Аврора чувствовала глубину и искренность его раскаяния. Зеленые глаза подозрительно блестели — слезы? Помолчали. Внезапно Андреу застеснялся и, чтобы как-то замять столь несвойственный ему порыв откровенности, схватился за меню.
— Давай что-нибудь закажем.
Изучив винную карту, он остановился на бордо «Шато Мутон Ротшильд» 1998 года — великого урожая, как утверждают знатоки. Аврора невольно представила себе дедушку. Наверное, он точно с таким же видом выбирал лучшие вина. Это был незнакомый ей ритуал, культура изысканных наслаждений, тончайших оттенков вкуса и аромата. Угасший разговор все никак не удавалось возобновить, нужных слов не находилось. Пришел сомелье с бутылкой вина, открыл ее у них на глазах, налил немного в пузатый бокал и, церемонно повращав его, предложил Андреу попробовать. Получив одобрение, он вылил содержимое бутылки в кувшин и удалился. Аврора вернулась к теме кладбища:
— Теперь, когда я прихожу на Монжуик, их могила вся в цветах. На всем кладбище больше такой красоты не встретишь. — Она смотрела на него с материнской нежностью. — Родители всегда понимают своих детей, чтобы те ни творили.
— А я и в этом не преуспел. У меня у самого сын, и я совсем недавно начал пытаться его понять.
— Тебе следовало бы сперва научиться понимать самого себя. Если ты себя толком не знаешь, куда уж тут понимать других? И как им тебя понять, а? — Незаметно для себя она перешла на «ты».
— Ты права.
— Послушай! Твой отец и за последним пределом остался прекрасным человеком. Своей смертью он спас тебя — настоящего.
— Аврора, ты мне льешь бальзам на душу. Ты себе не представляешь, насколько мне стало легче от твоих слов. — Его рука вышла из повиновения, метнулась к пальцам Авроры, чуть коснулась... замерла. Аврора едва заметно вздрогнула. — Ты совершенно необыкновенное существо.
— Человеческое существо, только и всего. — Ее голос звучал совсем тихо, но в нем слышались новые, неожиданные нотки. Она не убрала руку. Легкий намек на касание настороженно застыл между ними.
Официант разлил вино по бокалам, хозяйка ресторана подошла с вопросом, что им подать на ужин. Оба заказали буйабес. Женщина собралась было удалиться, но Андреу задержал ее:
— Простите, вы мадам Тету?
— Совершенно верно. Здесь всегда была, есть и будет мадам Тету.
— Разрешите с вами побеседовать? Не сейчас, попозже...
— Когда пожелаете, месье. Пойду потороплю повара, иначе ваш буйабес к утру поспеет.
Разговор снова иссяк, и только история Жоана и Соледад тенью бродила вокруг столика, напоминая, зачем они приехали в Канны. Аврора решила, что пора перейти к делу.
— Мне подтвердили, что моя мать была в Каннах в 1939 году. Она месяц прожила в том отеле, где ты остановился. Как бы мне хотелось найти щелочку во времени и хоть глазком посмотреть на нее! Узнать, о чем она думала, куда ходила...
— И в кого влюбилась, — закончил за нее Андреу.
Ответом ему был удивленный взгляд Авроры.
Похоже, говорил этот взгляд, тебе известно куда больше, чем я думала. Она потихоньку убрала руку, не желая, чтобы он заметил ее дрожь. Его колдовские пальцы остались одиноко лежать на скатерти, но не дрогнули перед ее отступлением.
— Говорят, твоя мама была красавица. Светлый ангел, впервые сошедший на грешную землю, если дословно цитировать одного влюбленного пианиста. Мой отец любил ее до безумия.
— Откуда ты знаешь?
— Я тоже нашел кое-какие сведения о нем. Может, тебе приятно будет это слышать: первой и, как я подозреваю, единственной, любовью его жизни была Соледад Урданета.
— Они познакомились здесь? — встрепенулась Аврора.
— Здесь. И познакомились, и полюбили друг друга. Мне, честно говоря, даже кажется, что любили они еще до того, как встретились. Наверное, с настоящей любовью только так и бывает.
— Как — так? Сначала влюбиться, потом познакомиться?
— Сначала влюбиться, а потом... с головой броситься в море чувств, чем бы ни грозили последствия.
