— Если кто-то понимал, что живет не в ладу с нашим или с потусторонним миром — не важно, поссорился ли он с женой, докучают ли ему демоны или он страдает расстройством желудка, — то призывал друида. Друиды были хранителями всякого знания. Племенные вожди тоже прислушивались к их мнению. Друиды давали советы по вопросам религии, морали и быта.
— А друидессы тоже существовали?
— Конечно, женщины тоже могли стать жрицами. Девушек было принято на полгода посылать к жрицам, чтобы там они обрели знания и сделались провидицами, целительницами или друидессами. Но им ставили одно важное условие: им приходилось выбирать поприще верховной жрицы или судьбу жены и матери. Любовь и мудрость никак не сочетались.
Она поцеловала Эмиля, и тот безмолвно удалился в тень садовой беседки.
Паскаль потеребила лютик.
— Каждая женщина — жрица, — внезапно сказала она. — Каждая.
Она обернулась к Марианне и пристально посмотрела на нее прозрачно-ясными, как фиалки, глазами.
— Великие религии и их пастыри указали женщине место, которое ей не подобает. Женщин стали считать существами второго сорта. Богиня превратилась в бога, жрицы — в блудниц, а женщины, которые не желали склониться перед волей мужчин, — в ведьм. Однако то чудо, что таит в себе каждая женщина, ее пророческий дар, ее ум, ее способность исцелять, ее чувственность — принижали и принижают до сих пор.
Она стряхнула землю с облепленных грязью комбинезонных штанов.
— Каждая женщина — жрица, если она любит жизнь. Если она способна преобразить чарами самое себя и того, кто ей дорог превыше всего. Придет время, когда женщины вспомнят, какие силы и какое могущество в них сокрыты. Богиня ненавидит расточительство, а женщины слишком часто растрачивают себя попусту.
Они вместе прошли в прохладную, погруженную в тень кухню, и Марианна стала в задумчивости раскладывать на тарелки тончайшего фарфора кусочки отборного мясного и рыбного филе собакам и кошкам.
Потом вышла в сад, хлопнула в ладоши и позвала:
— Дамы и метрессы! Глубокоуважаемые фрукты и овощи! Пожалуйте кушать!
Когда она расставила перед ними тарелки, своры собак и кошек жадно набросились на еду. Марианна улыбнулась, заметив своего маленького рыже-белого котика; шерстка его блестела, как полированный мрамор.
— А у этого тигренка что, и имени нет?
Паскаль положила голову Марианне на плечо.
— Нет. Он странник, — прошептала она. — Только блуждающая душа даст ему имя.
Паскаль посмотрела на Марианну загадочным взором:
— Ведь правда?
Марианну охватила дрожь.
— Да, — откликнулась она. — Когда поймет, куда лежит ее путь.
— Спасибо за то, что не испытываете ко мне отвращения, — чуть слышно прошелестела Паскаль.
Внезапно ее лицо осветилось радостью.
— Янн! — воскликнула она, стряхнув с себя меланхолию, словно капли воды, и с распростертыми объятиями кинулась к художнику. Янн обнял ее.
Марианна почувствовала, что почему-то краснеет. Спрятала за спиной грязные руки и на какое-то мгновение, как это ни глупо, пожалела, что на ней бесформенный комбинезон, что на голове у нее — мягкая шляпа с обвисшими полями, а лицо — в пятнах от травы.
— Янн, это Марианна, моя новая подруга. Марианна, это Янн, мой самый старый друг.
— Bonjour[111], — выдавила из себя Марианна. Да что же с ней такое?
— Enchanté, Mariann[112], — пробормотал Янн.
Они молчали и просто глядели друг на друга. Внутри у Марианны все замерло. В голове воцарилась пустота.
— Да что случилось? Вы что, окаменели?
Он был немного выше ее, и в его глазах за стеклами очков она увидела море. Рот, две слегка изогнутые волны, прильнувшие друг к другу, вторящие очертаниям друг друга. Ямочка на подбородке. Бесчисленные глубокие морщинки, расходящиеся как лучи от уголков его светлых глаз. Эти глаза улыбались и влекли Марианну к себе.
— Думаю, мне пора.
Марианна едва сдерживалась, чтобы в панике не броситься домой. Она почувствовала, как лицо ее начинает расплываться в глупой, неудержимой улыбке; поспешно прикрыв рот рукой, опустив голову, она кинулась в дом.
Переодевшись, она испытала большое искушение незаметно ускользнуть, даже не сказав «kenavo». Но тут вспомнила, что ее сумочка осталась на террасе, и размеренным шагом вернулась к Паскаль и ее другу попрощаться.
Нервно схватив сумочку, она не решилась даже взглянуть на Янна. Однако, когда она торопливо потянула сумку за ручку к себе, сумка раскрылась и из нее выскользнула ее любимая изразцовая плитка с изображением Кердрюка.
Янн ловко поймал ее и поднес к свету.
— Да это же… — Он изумленно смотрел на подпись.
— Это одна из первых плиток, которые ты расписал видами Кердрюка! — восхитилась Паскаль.
Янн протянул Марианне изразец. Когда та хотела взять плитку, их пальцы соприкоснулись. Она ощутила слабый, отозвавшийся теплом во всем теле удар тока, а заглянув ему в глаза, поняла, что он почувствовал то же самое. Марианна прижала кафельную плитку к груди и, наскоро пробормотав: «A demain»[113], — поспешила прочь.
