— Хорошо, миледи, — Август услышал шаги и веселый треск поленьев в камине; затем Моро нарочито шумно принюхался и сказал: — Чем это воняет? А, наша свинья пожаловала!
— Перестань уже.
— Молчу, миледи, молчу.
Август вошел в комнату и увидел, что Эрика сидит за столом и разбирает ноты: клочки и обрывки в одну стопку, переписанное набело — в другую. Перед ней стояла чашка, и Август вдруг подумал, что это последняя чашка кофе Эрики в Эверфорте. Она не вернется — от этой мысли делалось настолько мучительно и странно, что земля уплывала из-под ног.
Он не ошибся — Моро действительно собирал вещи. Два больших чемодана уже были набиты и закрыты, в третьем Август увидел аккуратно сложенные концертные костюмы Штольца.
Из распахнутого шкафа выглядывало платье цвета артериальной крови. У Августа сжалось сердце.
— Ты все-таки уезжаешь, — негромко произнес он. Эрика кивнула и ответила, стараясь говорить максимально невозмутимо — но Август чувствовал, что за этой невозмутимостью скрывается такая боль, что Эрика с трудом сдерживает крик.
— Да. Такова судьба музыканта. Гастроли, путешествия и концерты.
Моро одарил Августа презрительным взглядом и спросил, взвешивая на ладони тонкую стопку «Современной музыки и музыкантов»:
— Куда эти журналы, миледи?
— В камин, Жан-Клод, — ответила Эрика и отложила еще один листок в стопку черновиков. — Хочешь кофе, Август?
Моро посмотрел так, словно хотел напоить Августа не кофе, а грязной водой из лужи.
— Я хочу, чтоб ты осталась, — сказал Август, прекрасно понимая, насколько жалко сейчас выглядит. Он был похож на просителя перед важным чиновником — проситель мнет шляпу в руках и понимает, что ничего у него не получится.
Эрика вздохнула. Откинулась на спинку стула, смотрела не в глаза Августу, а куда-то за его плечом.
— Мы же с тобой говорили об этом, — промолвила она тем мягким и терпеливым тоном, которым учительница в десятый раз объясняет правила тупому ученику. — Ты ведь знал, что однажды я уеду. Но после гастролей я вернусь… у меня есть один замысел, хочу открыть в Эверфорте музыкальную школу для талантливых девушек. Мальчики пробьются сами, а девочкам я помогу.
Август видел, что сейчас она готова говорить о чем угодно, только бы сдержаться и не расплакаться. «Мне больно, больно, больно!» — он почти слышал этот беспомощный крик раненого животного и знал, что уже не поможет и не спасет. Все рухнуло.
— Я не хотел этого, — выдохнул он. — Я не собирался целовать Присциллу, она это сделалал сама. Эрика, поверь…
Моро хмыкнул и бросил стопку журналов в камин. Август в очередной раз почувствовал себя настолько жалким ничтожеством, что ноги сделались ватными от стыда. Эрика улыбнулась.
— Я тебе верю. Да и знаешь, это здесь вообще не при чем. Просто композитор моего уровня не упускает такие гастроли.
Правая половина лица нервно дернулась, поползла вниз в уродливой гримасе. «Меня сейчас удар хватит, — равнодушно подумал Август. — Ну и поделом».
— Мы оба знаем, что это не так, — произнес он. — Эрика, останься. Прошу, не уезжай.
Билеты на поезд лежали на крышке рояля: Август заметил их только сейчас. Желтые прямоугольники с оттиснутым временем отправления и прибытия и номером места. По комнате прошел невидимый ветер, и билеты дрогнули опавшими листьями.
— Ты все это подстроил, правда? — спросил Август, обернувшись к Моро. — Ты заплатил Присцилле, чтоб она меня поцеловала у всех на виду. И наложил морок на меня, чтоб я ее обнял.
Моро смерил его тем усталым взглядом, которым соседи смотрят на бывалого пьяницу, который начинает куражиться с перепою. Август действительно чувствовал себя сейчас пьяным — и земля плыла, и ноги готовы были пуститься в безумную пляску…
— Я никогда бы не предал ту, кого люблю! — рассмеялся Август и, запрокинув голову к потолку, запустил обе руки в волосы. — Но тебе надо было, чтоб она жила без любви и лишних чувств, только с музыкой. Вся твоя! Вот ты и зашел в гости к Прис, когда мы вчера были на море! И она все сделала так, как ты и хотел!
Черный дым ярости вышел из него, опустошил, и Август устало подумал, что это ничего не изменит. Эрика никогда не расстанется с Моро — потому что он дает ей возможность вести жизнь Штольца, быть великим композитором и делать то, что гораздо важнее какой-то любви к ссыльному дикарю и пьянице. Между ними пропасть — и рано или поздно Эрика поймет, что они слишком разные для того, чтобы быть вместе.
Поймет и заскучает. Уедет.
Но неужели лучше так, тупым ножом по живому, чтоб захлебываться от боли и кусать губы, стараясь не закричать…
— Август, ну хватит уже, — вздохнула Эрика. — У тебя всегда во всем виноват Жан-Клод… Иди лучше сюда, у меня есть для тебя кое-что.
Август прошел к столу, не чувствуя пола под ногами — ему казалось, что он не властен над своим телом, и оно движется само. Голову наполнил низкий гул. Эрика осторожно собрала ноты, сцепила серебряной скрепкой и взяла карандаш.
— Это для тебя, — сказала она, быстро написав что-то на свободном месте. — И о тебе.
— Мне никто не посвящал музыку, — произнес Август и тотчас же добавил: — Останься.
