– Но вот сегодня, слушая Дебору, я кое-что вспомнил. Раньше я об этом как-то даже не задумывался. Я вернулся из школы и увидел, что дверь, ведущая в мансарду, открыта. Явно бабушка только что спустилась вниз. Кэл возился в саду. Потом я услышал, как он тащит в дом что-то тяжелое. Что именно, я не видел, потому что поднялся уже к себе наверх. Так велела бабушка. Сказала, чтобы я сидел пока в своей комнате и не высовывался оттуда. Я уже дошел почти до самых дверей, как вдруг услышал, как Кэл кричит на бабушку.
Гиббс посмотрел на меня.
– А что он кричал? – спросила я тихо.
Нас обдало слабым ветерком, и сразу же запахло болотной грязью.
– Он обзывал ее убийцей.
Мы долго смотрели друг на друга, и в глазах каждого из нас застыл ужас. Наконец я все же выдавила из себя:
– А вы не спрашивали у Кэла, почему он назвал ее убийцей?
Гиббс отрицательно мотнул головой.
– Нет. Не успел. Он ведь уехал на следующий же день. А когда я задал этот же вопрос бабушке, то она ответила мне, что я все неправильно понял. И посоветовала выбросить эту чепуху из головы. Что я и сделал.
Гиббс вперил свой взгляд в ветровое стекло и тронул машину с места. Всю дорогу домой мы ехали молча. Холодная струя воздуха из работающего кондиционера без устали обдавала нас обоих своей живительной прохладой, словно пытаясь остудить накал его слов.
Эдит сидела на скамейке в своем саду и курила. Вот она сделала глубокую затяжку и стала растирать свободной рукой поясницу, молча наблюдая за тем, как Дебби, которую сейчас уже все звали Деборой, как и положено называть взрослую двадцатипятилетнюю особу, вырвала из клумбы очередной пук сорняков. Весна выдалась дождливой, а повышенная влажность обернулась обилием комаров и сорной травы.
Дебора перехватила ее взгляд и, усевшись на корточки, улыбнулась Эдит.
– А вот курить вам никак нельзя. Сигареты могут в один прекрасный день убить вас.
Эдит сделала еще одну глубокую затяжку, последнюю, после чего загасила окурок башмаком.
– Не говори ерунды, Дебора. Если меня до сих пор не доконала собственная жизнь, так что мне может сделать какая-то там сигарета? Наверняка впереди у меня еще долгая дорога. А потом, вспомни лорда Байрона: «Любимцы богов умирают молодыми»[2]. Время от времени Эдит считала нужным ненавязчиво напоминать Деборе, что она не единственная в этом городе, кто получил хорошее образование. Правда, потом, к сожалению, все ее знания пошли коту под хвост. Так уж сложилась у нее семейная жизнь, но это уже другая история. Быть может, именно в силу этого духовного родства душ она и привязалась к Деборе и частенько просила ее помочь ей ухаживать за садом. Ведь им обеим позарез нужно было хотя бы какое-то подобие интеллектуального общения.
Дебора нахмурилась, и Эдит тоже постаралась придать своему лицу серьезное выражение. Марта, мать Деборы, однажды упомянула в разговоре с Эдит, что ее дочь сразу же появилась на свет сорокалетней монахиней, несгибаемой, практичной, с трезвыми взглядами на жизнь, целеустремленной и предельно серьезной во всем. Возможно, этому поспособствовало то, что Дебора была старшей в семье. Но иногда Эдит казалось, что просто таково жизненное призвание этой девушки, а пророчество матери здесь совсем ни при чем. Дебора с отличием окончила колледж, после чего поступила на юридический факультет университета в Южной Каролине, но уже на первом курсе вынуждена была оставить учебу. Заболела мать, а Дебора была не только старшей дочерью, но и единственной девочкой в семье. Потому по возвращении домой именно на ее плечи и легли все заботы по уходу за матерью. И вот уже почти два года она неустанно крутится-вертится вокруг матери, но пока никаких перемен к лучшему. Впрочем, зная Марту и ее капризный нрав, можно было с легкостью предположить, что и в будущем Дебору ждет мало хорошего.
Эдит взяла в руки садовые ножницы, лежавшие рядом с ней на скамейке, и направилась к кустам азалии. В этом году азалии цвели плохо. Соцветия мелкие, и не успеет цветок распуститься, как сразу же начинает темнеть по краям. Эти чахлые цветы были очень похожи и на ее собственное унылое настроение. Эдит с нарастающей тревогой ожидала наступления лета, когда домой вернется СиДжей после окончания второго курса в университете Южной Каролины.
Конечно, она скучала. Правда! Ведь это же ее сын. Скучала и одновременно со страхом вспоминала постоянные перепады в его настроении, вспоминала, как она, крадучись, словно тень, пробиралась по собственному дому, боясь ненароком разрушить тот хрупкий мир и покой, который ей с таким трудом удавалось установить. Порой Эдит вообще начинало казаться, что ее муж Кэлхун вовсе не умирал, и тогда все ее тело моментально покрывалось пупырышками от одной только мысли, что он в любую секунду может войти в дом вслед за сыном.
