Я не знаю, что сказать. Делаю глубокий вдох.
– Не вздыхай, слышишь! – кричит она. – Фигня! Фигня, если у меня никогда не будет парня! Фигня, если никто никогда меня не полюбит, ясно? Вполне терпимо.
Голос мамы доносится со стороны Нового Клермонта:
– Каденс! Ты меня слышишь?
– Что ты хочешь?! – кричу я в ответ.
– У повара сегодня выходной. Я готовлю обед. Помоги мне нарезать помидоры!
– Минуту-у! – Я вздыхаю и смотрю на Миррен. – Мне нужно идти.
Она не отвечает. Я застегиваю свою кенгурушку и плетусь наверх к Новому Клермонту.
На кухне мама вручает мне специальный нож для нарезки помидоров и начинает болтать.
Ай-ай-ай, ты постоянно на маленьком пляже.
Ой-ой-ой, ты должна играть с малышней.
Дедушка не будет жить вечно.
Ты знаешь, что обгорела?
Я режу и режу полную корзинку помидоров странноватой формы, выращенных нашей семьей. Они желтые, зеленые и красные.
Началась моя третья неделя на острове, и на два дня меня вырубает мигрень. А может, на три. Не могу сказать. Таблетки заканчиваются, хотя перед отъездом я взяла сколько надо по рецепту.
Я задумываюсь, не берет ли их мама. Может, она всегда их брала.
Или близняшки снова прокрались в мою комнату, копаясь в вещах, хотя и не должны. Может, они наркоманки.
Или я принимаю больше, чем думаю. Беру лишнюю таблетку, ошалев от боли. Забываю про предыдущую дозу.
Мне страшно говорить маме, что нужно купить еще.
Когда я прихожу в норму, то иду в Каддлдаун. Солнце висит низко. Крыльцо покрыто осколками разбитых бутылок. Внутри ленточки отвалились от потолка и лежат спутанными кучками на полу. Грязная посуда в раковине засохла и покрылась коркой. Скатерти на обеденном столе запачканы. Кофейный столик весь в круглых пятнах от кружек с чаем.
Я нахожу Лжецов в комнате Миррен, все читают Библию.
– У нас спор из-за «Эрудита», – поясняет девушка, как только я вхожу. Она закрывает книгу. – Гат был прав, как обычно. Ты всегда чертовски прав. Девушки не любят таких парней, чтобы ты знал.
Буквы от «Эрудита» разбросаны по всему полу гостиной. Я видела их, когда заходила. Они не играли.
– Что вы делали последние дни? – спрашиваю я.
– Боже, – говорит Джонни, вытягиваясь на кровати Миррен. – Я уже не помню.
– Праздновали четвертое июля, – говорит Миррен. – Мы сначала пошли на ужин в Новый Клермонт, а затем все сели в большую моторную лодку и поехали смотреть на фейерверки в Винъярд.
– Сегодня мы были в кондитерской Нантакета, пончики покупали, – говорит Гат.
Они никогда никуда не ходят. Никогда. Ни с кем не общаются. А теперь, пока я болела, они повсюду побывали, со всеми пообщались?
– «Даунифлейк», – говорю я. – Это название кондитерской с пончиками.
– Да. У них самые восхитительные пончики, – кивает Джонни.
– Но ты ненавидишь пончики с сахарной пудрой.
– Конечно, – встревает Миррен. – Но мы брали глазированные.
– И с кремом, – говорит Гат.
– И с желе, – добавляет Джонни.
Но я знаю, что в «Даунифлейке» делают только пончики с пудрой. Ни глазированных, ни кремовых, ни с желе.
Почему они лгут мне?
Я ужинаю с мамой и малышней в Новом Клермонте, но вечером меня снова одолевает мигрень. Хуже, чем прежде. Я лежу в темной комнате. Стервятники клюют просочившийся из моего раздробленного черепа гной.
Я открываю глаза, надо мной стоит Гат. Я вижу его сквозь туман. Через занавески проникает свет, значит, сейчас день.
Гат никогда не приходит в Уиндемир. Но вот он здесь. Смотрит на заметки над моей кроватью. На клейкие бумажки. С новыми воспоминаниями и информацией, которую я записывала с момента приезда сюда, о смерти бабушкиных собак, о дедушке и гусе из слоновой кости, о Гате, подарившем мне книгу Мориарти, о ссоре тетушек из-за дома в Бостоне.
– Не читай мои заметки, – стону я. – Нет!
Он отступает.
– Они же на виду. Прости.
Я поворачиваюсь на бок, чтобы прижаться щекой к горячей подушке.
– Не знал, что ты собираешь истории. – Гат садится на кровать. Тянется и берет меня за руку.
– Я пытаюсь вспомнить, что произошло, но никто не хочет говорить со мной об этом. Включая тебя.
– Теперь я хочу поговорить.
– Серьезно?
Он смотрит в пол.
– Два лета тому назад у меня была девушка.
– Знаю. Все время знала.
– Но ведь я тебе не говорил!
– Нет, не говорил.
– Я так в тебя влюбился, Кади! Просто не мог противиться. Знаю, надо было все рассказать и сразу же расстаться с Ракель. Просто… она была там, дома, а мы с тобой видимся только на острове. Мой телефон здесь не работал, и она постоянно отправляла мне посылки. И письма. Все лето.
Я смотрю на него.
– Я был трусом, – говорит Гат.
– Да уж.
– Это было жестоко. По отношению к тебе и к ней.
Мое лицо вспыхнуло от воспоминаний о жгучей ревности.
– Прости, Кади, – продолжает парень. – Вот что я должен был сказать тебе сразу по приезде. Я был не прав, и мне жаль.
Я киваю. Приятно слышать, как он это говорит. Жаль, что я под действием таблеток.
– Порой я ненавижу себя за то, что натворил. Но что меня действительно сбивает с толку, это собственная противоречивость: когда я не испытываю к себе ненависти, то чувствую себя праведной жертвой. Будто мир ко мне несправедлив.
– За что ты ненавидишь себя?
