Бедные, бедные Фатима и Принц Филипп. Нюхающие под нагретой дверью, вдыхающие дым, тявкающие, с надеждой виляющие хвостами, ожидая, что кто-то придет за ними.
Какая ужасная смерть для несчастных, любимых, непослушных собак.
Я выбегаю из Уиндемира. На улице уже стемнело, почти время ужина. Мои чувства вытекают через глаза, разъедая мне лицо, прорываясь сквозь кожу, когда я представляю собак, как они еще надеются на спасение, глядя на дверь, из-под которой валит дым.
Куда идти? Я не могу видеться со Лжецами в Каддлдауне. В Рэд Гейте могут быть Уилл или тетя Кэрри. На самом деле остров так чертовски мал, что мне некуда пойти. Я заперта тут, в этом месте, где убила этих бедных, несчастных собак.
Вся моя утренняя бравада, власть, идеальное преступление, свержение патриархата, спасение Лжецами летней идиллии, возрождение, сохранение семьи – путем ее частичного уничтожения…
Все пошло прахом.
Собаки мертвы. Глупые, милые собаки, которых я могла спасти.
Невинные псины, чьи морды светились от радости, когда ты предлагал им кусочек гамбургера или просто подзывал.
Которые любили плавать на лодках и весь день носились повсюду, пачкая свои лапы.
Что за изувер совершает действия, не подумав о тех, кто может быть заперт в верхних комнатах, кто доверяет людям, которые любили их и всегда окружали заботой?
Я издаю тихие и странные всхлипы, стоя на дорожке между Уиндемиром и Рэд Гейтом. Мое лицо все мокрое, грудь сжимается. Я пячусь обратно домой.
На ступеньках стоит Гат.
Завидев меня, он спрыгивает и обнимает меня. Я плачу ему в плечо и прячу руки под его куртку, обняв его за талию.
Он не спрашивает, что стряслось, пока я не говорю сама:
– Собаки. Мы убили собак.
Он отвечает не сразу:
– Да…
Я снова умолкаю, пока не перестаю дрожать всем телом.
– Давай присядем, – предлагает Гат.
Мы устраиваемся на ступеньках крыльца. Он прижимается головой к моей голове.
– Я любила их.
– Все их любили.
– Я… – Я запинаюсь. – Не думаю, что нужно это обсуждать, или я снова заплачу.
– Хорошо.
Мы сидим с ним какое-то время.
– Это все? – спрашивает Гат.
– Что?
– Это все, из-за чего ты плакала?
– Господи помилуй, а есть еще повод?
Он молчит.
Молчит и молчит.
– Черт, есть или нет? – В груди пустеет и леденеет.
– Да… есть еще кое-что.
– То, чем со мной никто не делится. То, о чем я не должна вспоминать, так мама хочет.
Пару секунд он обдумывает мои слова.
– Мне кажется, тебе говорят, но ты не хочешь услышать. Тебе было плохо, Каденс.
– Вы не говорите мне напрямую.
– Нет.
– Какого черта?!
– Пенни сказала, что так будет лучше. И… ну, с присутствием всех нас четверых, я верил, что ты вспомнишь сама. – Он убирает руку с моего плеча и обхватывает свои колени.
Гат, мой Гат.
От него веяло страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе. Мне нравятся веки его карих глаз, его гладкая темная кожа, его пухлая нижняя губа. Его мысли. Его мысли.
Я целую его в щеку.
– Я вспомнила о нас больше. Помню, как мы целовались у двери в прихожую, прежде чем все пошло наперекосяк. Как сидели на теннисном корте и обсуждали, что Эд сделал Кэрри предложение. На тропинке у скалы, где никто не мог нас увидеть. Как на маленьком пляже придумывали план пожара.
Гат кивает.
– Но я не помню, что пошло не так. Почему мы не были вместе, когда со мной это случилось. Мы поссорились? Я что-то натворила? Ты вернулся к Ракель? – Я не могу смотреть ему в глаза. – Мне кажется, я заслуживаю честного ответа, даже если наши отношения не продлятся.
Гат морщится и прячет лицо в руках.
– Я не знаю, что делать. Не знаю, что должен сделать.
– Просто расскажи мне.
– Я не могу остаться с тобой. Мне нужно вернуться в Каддлдаун.
– Зачем?
– Я должен, – говорит он, вставая. На полпути Гат останавливается и поворачивается. – Я все испортил. Мне так жаль, Кади. Очень, очень жаль! – Он снова плачет. – Мне не стоило целовать тебя или делать качели и даже дарить розы. Мне не стоило говорить, какая ты красивая.
– Но я этого хотела.
– Знаю, но я должен был держаться подальше. То, что я сделал, полная фигня. Прости.
– Вернись, – говорю я, но он не двигается, и я сама иду к нему. Кладу руки ему на шею и прижимаюсь щекой. Целую его со всей страстью, чтобы он понял – это всерьез. Его губы такие мягкие. Гат лучший человек, которого я знаю, лучший, кого я когда-либо узнаю, и не важно, что плохого между нами произошло, не важно, что будет потом.
– Я люблю тебя, – шепчу я.
Парень отодвигается.
– Об этом я и говорю. Прости. Я просто хотел увидеть тебя.
Он поворачивается и теряется в темноте.
Больница в Мартас-Винъярде. Лето-номер-пятнадцать, после моего несчастного случая.
Я лежу на кровати под голубым одеялом. Казалось бы, больничные одеяла должны быть белые, но эти голубые. В комнате жарко. Из руки торчит игла капельницы.
Мама и дедушка уставились на меня. У деда в руках была коробка эдгартаунских ирисок, подарок.
Это было так трогательно, что он вспомнил, как я их обожаю.
Я слушала музыку в наушниках, потому не слышала, что говорили взрослые. Мамуля плакала.
Дедушка открыл коробку, отломил от пласта ириску и протянул мне.
В моих ушах звучало:
