— Долго рассказывать… Помню, шли по шляху… Много народу шло: детишки, женщины, старики… Пылищу до неба ногами подняли… И вдруг фашистские самолеты появились… Снизились и на бреющем полете — из пулеметов… Тетя Женя повалила меня в ямку и собой прикрыла…
— Страшно было, да? — опять спросил Валька Шпик.
Арик не ответил.
— А отца с матерью ты нашел?
Арик покачал головой.
— У-у, фашисты проклятые! — вдруг взорвался Валька и стукнул своим небольшим кулачком по скамейке. Помолчав, добавил: — Удеру я отсюда, вот возьму и удеру на фронт… Вон в газетах пишут, что даже пацаны сражаются, а мы сидим в тылу и на базаре воду продаем…
Я усмехнулся.
— На фронт… Так тебя там и ждут.
— А я все равно удеру, — упрямо повторил Валька.
— И что же будешь делать там, на фронте?
Валька смешался.
— Ну, что… Мало ли дел там… Ну, в разведку попрошусь… Думаешь, побоюсь?
Разговор показался мне излишне детским и несерьезным. Не хотелось продолжать его после того, что рассказал Арька. И что за человек, этот Шпик, вечно придумает такое, что ни в какие ворота не полезет… И главное, в самый неподходящий момент. А Валька продолжал:
— Отец не переваривает меня, бьет… Шкуру, говорит, спущу. А в чем я виноват? Он ворует на пекарне сухари, а мне на орехи достается. Это мне он за то мстит, что я сказал один раз, что заявлю на него. Удеру, вот посмотрите, удеру…
Мне нужно было поверить ему, крепко поверить, а я не поверил, все перевел в шутку:
— Ладно трепаться, вояка… При первом же выстреле ты в штаны накладешь…
Валька обиделся. Не взглянув на нас, он поднялся и, загребая ногами листья, побрел по дорожке.
— Зачем ты так? — недовольно покосился на меня Арик.
— Пусть не болтает, чего не следует…
Арик пожал плечами и сказал:
— Пошли, что ли…
Я не раз наблюдал такую картину: мама, открывая окно, тянется стрункой к верхней задвижке рамы и тихо, ни к кому не обращаясь, говорит: «Свежего воздуха впустить… Проветрить квартиру надо — дышать нечем».
Ветер врывается в окно и начинает шарить по полу, стенам и потолку. Вот он отыскал на стене календарь, приподнял один листочек, словно захотел посмотреть, а что там дальше? — и вдруг начинает листать толстую книжку быстро-быстро. И перед глазами мелькают черные крупные цифры, обозначающие дни месяца.
Вот так же неожиданно полетели дни моей жизни. Началось… Впрочем, сейчас даже трудно сказать, с чего это началось. Кажется, дело было так.
Мама была на работе. Я выполнял ее задание: мыл полы: Выжимая тряпку над ведром, я что-то насвистывал, о чем-то думал — не помню. В дверь постучали, и, не дожидаясь моего разрешения, в квартиру ввалились Арик и Валька Шпик.
— Васька! — заорал Шпик. — Мы из школы. Заниматься будем с первого октября. А завтра едем в колхоз убирать хлеб!
Я выронил тряпку.
— Куда едем?
— В колхоз. Работать.
Это сказал уже Арик. Чубик он не накручивает на палец, упер руки в бока и смотрит на меня так, будто подарил что-то такое, от чего я должен, по меньшей мере, прыгать до потолка. Скуластая физиономия его пылает густым румянцем, на лбу — мелкие капельки пота, коричневые глаза взблескивают озорными искорками. На толстощеком лице Вальки Шпика тоже несвойственное ему выражение полного подъема душевной энергии. Кажется, скажи Вальке, и он отправится в этот неведомый колхоз сию же минуту, не заходя даже домой, чтобы спросить разрешения у папаши и мамаши. А они, конечно же, такого разрешения никогда не дали бы.
Я спросил:
— А далеко он… колхоз?
Слово «колхоз» звучало в нашей городской квартире довольно-таки странно и непривычно. Из книг и рассказов я знал, что существуют где-то на белом свете колхозы и совхозы, люди в которых выращивают хлеб и разводят скот, но самому далее окрестностей города бывать нигде не приходилось, тем более в колхозе. Во всяком случае, понятие «колхоз» было для меня совершенно отвлеченным. Арька в этом отношении стоит выше меня на сто ступеней — он жил у тетки в деревне и, стало быть, знает, что и как. Поэтому я обращаюсь только к нему. На мой вопрос Арька ответил:
— Тася сказала: километров шестьдесят отсюда…
— Кто? Тася? Это еще кто такая?
— Так ты еще не знаешь, — смеется Валька Шпик. — Наша новая пионервожатая. Она у нас за начальника будет.
— А где же Боря? — перевожу я глаза с Вальки на Арика и обратно.
— В армию забрали, на фронт… — отвечает Арик и начинает накручивать свой влажный чубик на палец.
Я действительно отстал от жизни. Арик и Валька приглашали меня пойти с ними в школу, но я отказался, и вот теперь расплачиваюсь за свой отказ.
— Когда же ехать?
— Завтра, утром, — встрепенувшись, отвечает Валька. — Надо идти собираться… И ты, значит, собирайся. Рабочая одежка, вещмешок, харчи… Нам так сказали…
Ребята ушли, я остался один и не знал, что делать, ошеломленный известием.
Что было дальше?
Да, мама… Такой растерянной и беспомощной я никогда ее не видел. Она без толку ходила по квартире, взглядывала на меня прозрачными и ничего не понимающими глазами и все спрашивала:
— Как же так? Значат, ты уедешь на целый месяц?
