Увидев нас, Тася приветственно махнула рукой. И снова, как и при первой нашей встрече, мне показалось, что на меня надвигается стремительный золотой вихрь, который сейчас подхватит и закрутит-закрутит. Тася шла скользящей, летучей походкой, полы расстегнутой лыжной курточки откинуты назад, а по плечам рассыпаны тяжелые слитки золотых волос. Она, видимо, обрадовалась, увидев нас, поэтому русалочьи глаза ее радостно искрились, а на пунцовых губах теплилась улыбка, приоткрывшая поблескивающие белые зубы — ровные, плотно поставленные один к другому.
— Здравствуйте, ребята… Покушали? А я так проголодалась!
Она быстро, сложив ноги по-татарски, опустилась рядом со мной и потребовала:
— Рассказывайте.
— О чем? — насмешливо, но без всякой задиристости спросил я. После сытного обеда настроение у меня было мирное, даже благостное какое-то. Мне не хотелось разговаривать, тем более с Тасей, разговор с которой требовал «нервов».
— Как о чем? — удивилась она. — О работе, о том, как устроились и… вообще.
— А-а, на это у нас мастер Валентин Максимов… Ну, расскажи, Валя, будь добр, как ты поработал, устроился и вообще, а мы пойдем отдохнем с Ариком, — сказал я, все с тем же насмешливым добродушием глядя на Вальку, и поднялся.
— А что, можно, — или не поняв моей насмешки, или не обратив на нее внимания, согласился Валька Шпик. — Значит, так… э-э… да, значит, так…
И вдруг я понял, что Валька, словно мяч, подхватил мой насмешливый тон и начинает кривляться… А Тася ничего не поняла. Слушая Вальку, она кивала головой, зачерпывала деревянной ложкой духмяную кашицу и дула на нее, сложив пунцовые губы трубочкой.
Я отошел и прилег на ворох зерна, опрокинулся на спину. Высоко-высоко в небе, гонимые ветром, плыли взъерошенные, перекрученные обрывки белых облаков, а чуть пониже кружил и кружил, не шевеля крыльями, степной орлик. Сильная птица то стремительно опускалась, то, вырвавшись из пике, плавно взмывала по кругу. Что она видит на земле с такой высоты? И что чувствует? Мне уже пятнадцать. Как все мальчишки, я мечтаю стать летчиком, водить могучие машины под самыми синими небесами. Но хочется стать и изобретателем. Помню, прочитал книгу Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» и не спал несколько ночей кряду. Я понимал, что повесть об инженере Гарине и его изобретении — чистая фантастика, но почему-то верил, что такую машину можно и нужно изобрести, тем более сейчас, когда фашисты напали на нашу страну. И я изобретал ее — небольшую, чуть побольше карманного фонарика, тайком отправлялся с грозным оружием на фронт и… начинались чудеса. Смешно, наивно? Нет, мне нисколько не было смешно — просто вопреки всему я верил, что «гиперболоид» когда-нибудь будет изобретен и тогда никто на земле не посмеет развязать войну…
Рядом со мной устроился Арик. Глядя в небо и накручивая на палец свой жесткий неподатливый чубик, он с усмешкой сказал:
— Ну и болтун же этот Валька… Врет и даже не улыбнется. Рассказывает, как сверчок мешал ему ночью спать…
— А она верит?
— Не поймешь… Может, и верит. — И без всякого перехода спросил: — Она тебе нравится?
Орлик вдруг издал громкий клекот и ринулся с небес на землю. Вот он все ниже, ниже, увеличивается в размерах, и мне кажется, что я слышу, как свистит ветер в перьях его крыльев. Сердце мое сжимается и начинает тянуться навстречу падающей птице, в груди что-то замирает, приостанавливается. Вот-вот птица ударится о землю, вот-вот… Но орлик вдруг выравнивает полет, победно клекочет и снова взмывает ввысь.
Что ответить Арику? Нравится — не то слово. А другого, чтобы точно определить свое отношение к Тасе, я не знаю.
— Почему ты думаешь, что она мне нравится? — вопросом на вопрос отвечаю я, стараясь не выдать волнения, которое вдруг охватило меня.
— Мне так кажется, — отвечает Арик, и я чувствую, что он усмехается — тонко и ехидно. — Больно уж ты неравнодушен к ней: увидишь, так и ощетинишься весь…
