Валька лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, слабо освещенный фонарем. Помолчав, видимо, собираясь с духом, ответил:
— Я, Вась, про отца написал, как он хлеб на пекарке ворует… — Валька стремительно повернулся на бок и, захлебываясь словами, зашептал горячо и сбивчиво: — Поработал я здесь… Хлеба сколько, тыщи центнеров! Колхозники — бабы, мальчишки да девчата — из сил выбиваются, чтобы каждое зернышко сохранить, фронту помочь… А что они за свою работу получат, знаешь? По двести граммов зерна на трудодень!.. Это вот за такой день — с шести утра до двенадцати ночи! А если бы не война, сколько они получили — понимаешь?.. Ну, вот они будут впроголодь жить, а мой отец там ворует… Хлеб на водку да на самогонку меняет… Я и написал… Правильно я сделал, а, Вась? Правильно?
У Вальки беспокойно, как у больного с высокой температурой, блестят глаза, и весь он, напрягаясь в ожидании, устремился ко мне. А я лежу и не могу опомниться от неожиданности. В голове мельтешат три неопределенных слова: «Вот так Валька! Вот так Валька!» Не могу понять, какие чувства они вызывают во мне: то ли недоумение и несогласие с тем, что он сделал, то ли одобрение. Во всяком случае, думал я, нужно быть на месте Вальки, чтобы до конца понять его поступок. Все-таки он сын того, кого отдавал в руки властей, а те, нужно думать, за такие дела, да еще в военное время, по головке не погладят…
— Чего же ты молчишь? — нетерпеливо шепчет Валька. — Говори же!..
— И ты подписал письмо своим именем? — зачем-то спрашиваю я.
— Факт, подписал! Так и накарябал: сын…
И тогда я говорю решительно:
— Его заберут, Валька. Арестуют, судить будут.
— Да? — сразу как-то обмякнув, говорит Валька. — Я так и знал… — Он ложится на спину, опять подкладывает под голову руки, долго молчит, потом медленно и вяло: — Жалко мать… Она у него слова сказать не может… А его заберут, тоже жалко… Он меня разок посылал на базар поменять сухари на водку, а я не пошел. Попало мне тогда здорово… И все-таки жалко, потерянный он человек… А может, это и лучше, что его заберут, а? Может, исправится, а?
— Не знаю, Валя.
— Что ж мне теперь делать?
— Вот чудак, откуда же я знаю? Но мне кажется, ты правильно сделал… Ты вот о чем подумай. Эти сухари на фронт отправляют, бойцам, так?
— Ну, так…
— Отец твой сегодня утащил несколько сухарей, завтра тоже несколько, значит, кому-то из бойцов их меньше достанется, так? А ему в бой надо идти, фашистов бить… Он не знает, что где-то в тылу его обкрадывают, он думает, что в тылу все хорошо… А если бы он узнал? Представляешь?
— Представляю, — буркнул Валька и затих. Я так и не понял, согласился ли он с моими доводами или нет, он не сказал больше ни слова.
Вместе с Язевым на току появился с сухощавым лицом и быстрыми неуловимыми глазами мужчина. Он был в плаще военного покроя, в сапогах, с планшеткой через плечо. Подошел к женщинам, поздоровался.
— Здравствуйте, Семен Спиридонович! Добрый день! — наперебой ответили те. Видимо, они хорошо знали этого человека и уважали его.
— Кто это? — спросил я Пашу Травкину.
— Семен-то Спиридонович? А ты не знаешь? Да это же наш секретарь райкома партии… — И белозубо рассмеялась чему-то. — Ох и хороший человек!
К нам подошел Николай Иванович. Лицо у него было озабоченное, брови насупленные.
— Смелков, — позвал он, — отойдем-ка в сторонку, дело есть.
— Секрет, Николай Иванович? — с озорными нотками в голосе спросила Паша, и в диковатых глазах ее вспыхнули белые смешинки. — А мне можно?
— Перестань, Травкина, — досадливо отмахнулся Николай Иванович. — Вечно ты не в свои сани лезешь… Не до тебя.
Мы отошли. Николай Иванович спросил:
— Твоих рук дело? Ты организатор?
— Что? Какой организатор? — с недоумением спросил я. — Не понимаю, о чем вы говорите.
— Брось вилять, говори прямо, — сморщился, как от зубной боли, председатель. — Ты же мужчина в конце концов…
— Но я правду говорю, Николай Иванович, не знаю, о чем вы…
Председатель подозрительно посмотрел на меня и озабоченно хмыкнул:
— Кто организовал письмо в райком на Гаврилова? Видишь, сам Соловьев приехал…
Я обернулся. Соловьев разговаривал с женщинами.
— Ну? — нетерпеливо спросил Николай Иванович.
— Не знаю, — глядя прямо ему в глаза, ответил я. — Честное слово, не знаю… Но подписался бы под таким письмом, если в нем все правильно.
— Молод еще рассуждать, — буркнул председатель и, круто повернувшись, быстро зашагал на своих коротких сильных ногах к Соловьеву.
Паша встретила меня лукавой улыбкой. Придвинувшись, шепотом спросила:
— О чем он спрашивал?
— Да так, — нехотя ответил я. — По делу спрашивал…
В это время подбежал Валька Шпик.
— Слышали? — закричал он. — Сегодня вечером колхозное собрание… Пойдем?
Я пожал плечами.
— Зачем?
Валька удивился.
— Как зачем? Интересно же… Послушаем, что говорить будут, мы все-таки тоже в колхозе работаем.
— Колхозник, — засмеялась Паша. — Без году неделя…
