«Ваш муж, Смелков Петр Иванович… 10 сентября 1942 года пал смертью героя в боях за независимость нашей Родины.
Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии».
Далее шла размашистая чья-то подпись и жирный фиолетовый штамп. И все. Больше ничего не было…
Я осторожно, словно боялся, что она рассыплется или исчезнет, положил бумажку и повернулся к маме. Она стояла на том же месте и в той же позе, до неузнаваемости постаревшая, надломленная, поникшая.
— Мамочка, — подошел я к ней, — пойдем, приляг, отдохни…
Она не сопротивлялась. Опустилась на кровать, отвернулась к стене и затихла, будто сразу уснула. Я посидел немного рядом и вышел. На дворе ничего не изменилось: пустынно и тихо до звона в ушах. Я пересек эту тишину и в дальнем углу двора, у забора, упал лицом в пожухлую, испускавшую сладкий аромат прели траву…
Здесь меня и нашел Арик. Я слышал, как он подошел и сел рядом. Долго молчал. Потом тронул меня за плечо.
— Вась, а Вась?..
Я поднял голову, посмотрел на него.
— Чего ты?
— Не нужно так, — сказал он. — Я все знаю, мне тетя Женя сказала… Слезами горю не поможешь… У меня ведь тоже… Ты же знаешь…
Арик, Арик, теперь-то я знаю, какую боль ты носил в себе все это время, теперь-то я знаю, как это-тяжело…
— А еще, — помолчав, сказал Арик, — Пызю забрали… Несколько дней назад.
Прошла неделя. В тот день мама собиралась в ночную смену вяло, рассеянно — делает что-нибудь и вдруг замрет на месте и стоит так минуту-другую, а потом спохватится и озирается по сторонам, ищет чего-то.
— Чего я хотела?.. Ах, да, Вася, ты не беспокойся, все будет хорошо… Покушай и ложись спать.
— Хорошо, мама.
— Что еще?.. — И опять замрет и о чем-то думает, думает, уставившись в одну точку глазами.
Потом я проводил ее. Она взяла меня под руку и вдруг остановилась, глянула своими прежними ясными глазами.
— Васенька, какой же ты большой стал — с меня прямо, я и не заметила…
Так мы шли под руку До самых «Красных бойцов». Мама думала о чем-то своем, вздыхала. И только когда я собрался возвращаться, она посмотрела мне в глаза и как-то жалостливо и смущенно улыбнулась.
— Сынок, больно-то мне как, если бы ты знал…
Неожиданно крепко стиснула мне плечи, прильнула, всхлипнула.
— Не нужно, мама, ну, не нужно же… Не расстраивайся. Ты иди, работай и ни о чем не думай…
— Хорошо, — вытирая платочком глаза, ответила она. — Ты тоже иди… и не скучай. Не будешь?
— Ладно, — ответил я, и мама ушла. У проходной она остановилась, обернулась, махнула рукой.
Заснул я поздно — все ворочался в постели и думал о маме. Снилось что-то сумбурное, тяжелое… Летали самолеты. Мы с мамой стоим на пыльной дороге и смотрим в небо. Самолеты похожи на больших черных птиц, даже крыльями взмахивают. Сейчас они начнут бросать бомбы, стрелять из пулеметов. «Спрячемся», — говорю я маме, а она стоит, и лицо у нее такое же незнакомое и чужое, какое было в день получения похоронки. «Спрячемся!» — кричу я и куда-то бегу, бегу. А самолеты уже низко, догоняют, из-под их крыльев с жутким воем срываются бомбы… Вот одна из них упала рядом, и раздался глухой взрыв… потом другой…
Я проснулся — слишком уж явственно прогремели эти взрывы во сне. Болела голова, билось испуганное сердце, хотелось пить. За окном послышались голоса, топот ног. Разборчиво крикнула женщина:
— Бежим туда!
Потом топот удалился, и все стихло. Я закрыл глаза, подумал: «Куда это они побежали?..»
Очнулся я от стука в дверь, сел в постели, вглядываясь в темноту. Спросил:
— Кто там?
Голос Арика ответил:
— Это я, Вась… Открой!
«Арик! Чего он ночью вздумал?..»
— Сейчас, — ответил я и продолжал сидеть. Арик постучал опять. Тогда я поднялся, включил свет и направился к двери.
У Арика было заплаканное лицо.
— Ты чего? — спросил я его.
И Арик заговорил глухо, не отнимая рук от лица:
— В «Красных бойцах» газ взорвался… Два взрыва, не слыхал?.. Тетю Веру в больницу увезли.
— Какую тетю Веру? — не понял я, но чувствуя, что произошло что-то страшное, непоправимое.
— Ты что, не понимаешь? — глянул на меня Арик. — Твою мать… Она бросилась перекрывать газовую линию… прямо в огонь… Вася, что с тобой?!.. Васька!..
…В себя я пришел от прикосновения чьей-то руки. Большая, тяжелая и прохладная, она легла мне на лоб и замерла. Я открыл глаза. Надо мной склонился дядя Вася Постников.
— Ты можешь выслушать меня?
Я попытался кивнуть.
— Нам нельзя падать духом, Василек, понял? Нельзя! Мы — мужчины, и нам запрещено падать духом, не имеем мы на это никакого права…
Я перебил:
— Мама умерла?
Дядя Вася смотрел серьезно и прямо, словно что-то приказывал взглядом. Потом ответил:
— Да.
Далеко-далеко что-то беззвучно лопнуло, все поплыло перед глазами, и потолок тяжелой белой массой ринулся на меня…
