— Куда же мы? — спрашиваю Груню. Мне уж надоело петлять по разным переулкам да закоулкам.
— Скоро придем. Наш домик во-он на отшибе стоит, — сказала Груня виноватым голосом, наверно, потому, что избушка их была за огородами, а не на улице, как у всех крестьян.
Но мне понравилось, что я буду жить в стороне от села. Вокруг росли высоченные ветлы, и озерцо под боком. Хибарка была саманная, покрытая почерневшей от давности соломой. К маленьким сенцам приткнут крохотный сарайчик с плетневыми стенами, обмазанными глиной. Дворишко огорожен низким плетнем.
— В хлеву у нас и скотина и топливо на зиму, — пояснила мне Груня, — а сенцы заместо амбара служат. Но на лето мы обязательно амбарушку сложим, — торопливо добавила и потянула меня за руку, — в избу айда скорее, а то закоченеешь! Вон как посинел весь.
Мы вошли в тесные и темные сенцы с малюсеньким оконцем без рамы. Груня торопливо отворила обитую старой дерюгой дверь, и я шагнул через высокий порог в избу.
— Полезай скорее на печку греться, — подтолкнула меня Груня. Большая русская печь стояла рядом и была жарко натоплена. Быстро забрался на печь и лег на старую попону.
Груня куда-то вышла. Я немного отогрелся и стал разглядывать свое новое жилье.
Пол в избе земляной и застлан соломой. Потолок из круглых жердей, обмазан глиной и побелен. В переднем углу стол без скатерки и две скамейки. Вверху, под самым потолком, божничка с маленькой никудышной иконкой.
В углу, слева от двери, неуклюжая деревянная кровать, а справа — печь, с которой я мог дотянуться рукой до спинки кровати. Перед печью, в простенке, стояла голландка. В этом четвертом углу, между печкой и голландкой, приткнут маленький столик, а на стене над ним приделана полка для посуды. Там что-то вроде «кухни» с одним окном, а здесь «зал» с двумя окнами. У голландки приютился небольшой сундучишко.
Было очень тесно, но зато тепло, и поэтому мне казалось, что я попал в рай.
Со двора вернулась Груня.
— Ну, как, согрелся?
— Согрелся.
— Тараканов не боишься?
— А чего их бояться?
— Вот и будешь на печке спать. А теперь слезай, покормлю тебя. Небось, проголодался? — заботливо спросила Груня, сама разделась и сняла с головы платок. Темные волосы у нее гладко причесаны на прямой рядок.
Спрыгнул с печки и сажусь за стол.
Груня испуганно смотрит на меня своими большими синими глазами.
— Чего ты? — спрашиваю ее.
— Чай бы, перекрестился, — робко предлагает она.
— Я не умею.
— Долго ли научиться?
— В коммуне нам не велели молиться, и я не буду учиться, — говорю решительно.
— Ну, как хочешь… Только ладно ли будет так-то?
— Ладно.
Груня положила на стол ломоть ржаного хлеба, деревянную ложку. Потом поставила передо мной глиняную миску постных щей.
— Ешь на здоровье.
Принимаюсь усиленно работать ложкой. Щи мне понравились, и я их все дочиста умял. А Груня сидит рядом, глаз от меня не отрывает и все гладит по голове. Потом в ту же миску из горшка наклала картошки.
— Ешь, на молоке жарила.
Жареная на молоке картошка показалась мне еще слаще, и я тоже всю ее убрал.
От такой еды весь разомлел, меня потянуло ко сну. Едва забрался на печку — сразу уснул, как убитый.
Проснулся вечером, когда на дворе начало смеркаться, а в избушке с тремя маленькими окошечками и вовсе стало темно. Приехал с пахоты хозяин. Груня зажгла висячую керосиновую лам-пешку.
Прошка был небольшого роста. Все лицо у него заросло густой черной щетиной, густые волосы на голове взъерошены, а черные глаза грустные, грустные. Мне казалось, что он, того и гляди, расплачется. Ни мне, ни Груне он в глаза не смотрел, словно боялся нас. Голос у него тихий, разговаривал он совсем мало, а со мной вовсе ничего не говорил.
— Вот это наш сынок Петя, — сказала мужу Груня, подталкивая меня вперед.
Прошка вздохнул тяжело, молча погладил меня по голове и все.
За ужином Груня опять заговорила про меня:
— Одежонку бы надо Пете справить поскорее.
— Как отпашемся, поеду на базар, куплю, — ответил Прошка и опять тяжело вздохнул.
Дня через два Груня сшила мне холщовые рубашку и штаны.
— Когда же он на базар поедет? — спрашиваю ее.
— Теперь уже скоро. Еще две полосы пахать осталось.
Погода на дворе стояла сухая, но холодная, и я почти все время сидел дома. Только кое-когда обувал Грунины коты, надевал Прошкину шапку, которой, наверно, в обед будет сто лет, и выходил ко двору. Груня накидывала мне на плечи дырявый Прошкин кафтан, но в нем я и вовсе был, как пугало огородное. «Ничего, — думаю, — скоро Прошка привезет мне с базара ботинки, пиджак, шапку, и заживу я, как пан».
Но как только Прошка кончил пахать, пошли дожди, дорогу так расквасило — не пройти, не проехать.
— Когда же на базар-то? — пристаю к Груне.
— Потерпи, милый, — уговаривала она меня, — видишь, на дворе все как развезло? Нешто мыслимо ехать в такую слякоть! Теперь, когда подморозит.
А дождь все лил и лил… И вдруг ударил крепкий мороз. Я сразу повеселел. Груня тоже.
Прошка начал ладить телегу: подмазал дегтем колеса, сменил ненадежный тяж, подбил доску и в субботу на ночь поехал на базар.
Под утро нежданно-негаданно хлопьями повалил снег.