Все-таки в третьей четверти мне удалось ликвидировать свое отставание в математике. Но вот интересно, геометрия у меня шла хорошо, тригонометрия еще лучше. Ради собственного интереса я решал тригонометрических примеров вдвое, втрое больше, чем было задано. Увлекшись решением этих примеров, я не заметил, как перешел на раздел, который мы еще не проходили, освоил его самостоятельно и стал решать примеры "про запас". Один пример попался очень заковыристый, и я долго над ним бился, так и не решив. Тогда я со своими сомнениями обратился к Совайленко. Он отчитал меня за то, что я "лез поперек батьки в пекло", т. е. в новый материально все-таки милостливо согласился проверить этот пример, заставив решать его на доске, а сам наблюдал за моими действиями. Полностью решив пример, я вывел ответ и вопросительно посмотрел на Василия Климентьевича.
- "Что и требовалось доказать, - сказал тот будничным, скучным голосом, все правильно, а в ответе ошибка. Математики, даже самые великие, тоже могут ошибаться!".
Так Совайленко преподал мне урок уверенности в своих действиях и поступках, если они основаны на прочных знаниях. Не знаю, может этот случай, а может то, что по другим предметам у меня были почти все хорошие и отличные оценки, но Совайленко заметно изменил свое отношение ко мне и перестал глядеть на меня, как на одноклеточную амебу. Я заметил это отношение сразу! Как-то, проанализировав несколько своих контрольных работ по алгебре, обнаружил, что все оценки по ним, на мой взгляд, завышены. Я просто не успевал до конца сделать контрольную, особенно задачи. Все как будто шло правильно, но времени завершить решение задач не хватало. Поняв, что Василий Климентьевич щадит меня, и мои шансы не так уж ничтожны, я воспрял духом и с еще большим усердием приналег на математику.
Как я уже упоминал, Совайленко вел у нас в роте математический кружок. Какое-то время посещал его и я. Даже сделал одно наглядное пособие из проволоки - пирамиду, вмонтировав в нее шар. Все это требовало навыков в паянии и в обращении с металлом. Все же наглядное пособие я сделал и выкрасил в разные цвета. Василию Климентьевичу понравилось мое изделие, и оно было выставлено в математическом кабинете, где пробыло до самого моего выпуска и, льщу себя мыслью, еще долго послужило следующим поколениям в качестве наглядного пособия. Но я недолго посещал кружок. В течение нескольких занятий я с тихим ужасом наблюдал, какими формулами и понятиями оперируют мои друзья. В их речах то и дело слышались термины в виде различных "паралаксов", "постулатов", и я мысленно сказал себе: "Никола, ты сел не в ту арбу!" и незаметно, по-английски, покинул кружок наших математиков.
Вот как вспоминает о работе этого кружка Коля Шапошников.
"Да, действительно, Совайленко увлек нас своей любовью к математике. Помню, он сказал мне: "Попробуй разделить графически, с помощью линейки и циркуля, угол на три равных части, и ты на пути к открытию!" Уж как мне хотелось совершить открытие! Почти все свободное время я только и чертил углы (порой даже на стенах, так как не хватало бумаги) и делил их на три равных части ... Но, увы! Так и не сделал открытия. Кроме того, мы много читали литературы по математике. И не только читали, но и писали рефераты, содержание которых потом докладывали на заседании кружка. Помню, я много времени уделял изучению творчества нашего соотечественника - известного математика Чебышева Пафнутия Львовича и до сих пор помню отдельные штрихи из его математического наследия.
Вообще-то Совайленко был демократичен, с ним запросто можно было поговорить, поспорить, а то и пошутить. Но на уроках был строг и требователен до пунктуальности.
Помню, как однажды на одном из первых уроков, объясняя очередную теорему с большим куском мела в руке, Василий Климентьевич был очень недоволен. К концу урока он строго приказал, чтобы к следующему его уроку на полочке у доски лежали мелки разной величины, "вплоть до молекулы!". К следующему уроку Отарик Гегешидзе расстарался: на всю длину полочки лежали куски мела величиной со спичечную головку и почти до килограмма весом. Совайленко, увидев эту выставку, довольно улыбнулся. С такой скрупулезностью работал он сам, так он учил работать и нас.
Все формулы по геометрии мы были обязаны зубрить буквально, как было написано в учебнике. Отсебятина не допускалась. Немного не в том порядке докажешь теорему, оценка снижалась. По мнению некоторых педагогов так и нужно было учить геометрию, развивая логику мышления. Где, как не в учебнике написано лучше, точнее и логичнее всего? Так полагали некоторые.
Однажды, сидевший рядом со мною Артур Штаба, правдивый, прямой, но вспыльчивый парень, не выдержав, громко и возмущенно сказал: "Почему мы, как попки, должны зазубривать бесчисленное количество этих теорем? Я могу доказать эту теорему гораздо проще и короче, чем в учебнике! Хотите?"
"Хочу, - осаживая парня спокойствием своего голоса сказал Совайленко, иди и докажи!"
