Из предисловия:...Сообщу лишь единственный факт: отметил свое шестидесятилетие. Тут нет ни грана лжи, а только печаль и недоумение. Печаль — потому что уж больно быстро пронеслись годы. Недоумение — если время мчится столь стремительно, что же оно ползет юзом, когда считаешь дни до получки?
Автобиографии обычно неискренни.
Так уж получается — люди невольно выпячивают выгодные стороны своего жизненного пути, а сомнительные, скользкие фактики стараются обойти. Либо подать их под особым, деликатным соусом.
Вот я. Во всех автобиографиях я писал: «Поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, а со второго курса перешел в Московский полиграфический институт». И ни разу рука не поднялась поведать миру истину, а именно: из МИИТа был отчислен за неуспеваемость, потом поступил в Институт землеустройства и геодезии, откуда был отчислен за непосещаемость, и только потом попал в МПИ.
А совесть свою успокаивал тем, что, мол, нечего утомлять людей подробностями.
Поэтому сейчас ничего о себе писать не буду. Все равно совру. Сообщу лишь единственный факт: отметил свое шестидесятилетие. Тут нет ни грана лжи, а только печаль и недоумение. Печаль — потому что уж больно быстро пронеслись годы. Недоумение — если время мчится столь стремительно, что же оно ползет юзом, когда считаешь дни до получки?
Вернувшись с кустового совещания, директор завода железобетонных конструкций Петр Иванович Казарцев обнаружил на своем столе анонимку:
«Когда весь наш коллектив героически перевыполняет план, известный вам снабженец Буслаев завел себе личного белого медведя, занимая им полезную площадь за цехом номер пять, которого кормит за государственный счет. Время кормления: 8-30 утра и 16-00 пополудни.
Ясный Глаз, патриот завода».
— Экая же чушь! — воскликнул, поморщившись, директор и выглянул в приемную: — Верочка, тут без меня Котов заходил?
— Заходил, Петр Иванович, — ответила секретарша. — Ненадолго. Ремонт, говорит, пора в кабинете вашем делать. Косметический. Потолок смотрел.
— Потолок. Ясно, — пробормотал Казарцев и почесал бровь. Прикрыв дверь, он перечитал письмо и задумался. Потом посмотрел на часы.
— Пятнадцать пятьдесят пять пополудни. Пойду проверю. Хоть и глупо.
Однако сигнал Ясного Глаза, патриота Котова, к крайнему удивлению директора, подтвердился: обойдя внушительный корпус пятого цеха, он уперся в могучего белого медведя. Медведь полулежал в холодке, выставив палевое брюхо и уютно подперев лапой щеку. Глаза его были зажмурены.
— Наваждение, — сказал Казарцев и ткнул медведя ногой, чтобы убедиться: живой ли? Медведь открыл вишневый глаз и покосился на блестящую туфлю директора.
— Нет, это черт-те что! — закипел Казарцев. — Полное разложенчество. Докатились, дальше некуда. Надо писать приказ, по всей строгости закона.
За спиной директора заерзало. Он резко обернулся. Виновато помаргивая, перед ним стоял начальник отдела снабжения Буслаев, в обнимку с большим полиэтиленовым пакетом с рыбой. Медведь оживился и сел, нюхая воздух.
Казарцев бросил взгляд на часы: шестнадцать ноль-ноль, время кормления.
— Объяснись, Буслаев, — сказал он, играя желваками.
— Вот, Петр Иванович, — жалобно сказал Буслаев, — я их прошу двутавр для реконструкции первого цеха и швеллера восемьдесят штук, а они мне — его.
Он подбородком указал на зверя.
— Они мне его, — повторил Казарцев. — Ты меня местоимениями не обволакивай. Кто это они?
— Шут их знает, кто! Я-то даю заявки, как всегда, через наше управление, чтобы оно через ихние главки выбило с поставщика требуемое. И заявку дал за квартал, как положено, — вы же утвердили, — и по накладным проверял — все правильно. А только вместо двутавра, вместо швеллера— бугая этого прислали. Медведя, я хочу сказать. Неделю уж с ним маюсь. У них там какой-то растяпа напутал, а Буслаев крутись!
— Чего ж не доложил сразу?
