Внезапно в кромешной тьме послышались далекие раскаты орудийных выстрелов. Люди насторожились. Глухие удары раздались уже с другой стороны и ближе. Бывалые фронтовики, а таких в батарее было человек пять, сразу же ощутили с этими звуками что-то знакомое, тревожно-близкое, глубоко пережитое и – для храбрых из них – теперь уже не такое страшное. Эти люди, и среди них Чернявский, уже обладали определенным боевым опытом, и теперь им представлялась редкая возможность новой встречи с врагом. Редкая потому, что тем, кто погиб, а гибли тогда, в сорок первом – сорок втором, десятками тысяч, – тем никогда уже не сразиться с врагом, не отомстить. И потому выжившими фронтовиками овладело то боевое возбуждение, которое хорошо знакомо храбрым людям. Встревожились и остальные батарейцы. Для нас, еще не воевавших, эти реальные, а не в кино выстрелы были предзнаменованием чего-то неизвестного и страшного. Особенно пугало, что выстрелы слышались с разных сторон: не понятно, где наши, где немцы, – и невольно возникало опасение, не попадем ли мы в какую-нибудь ловушку или окружение? Екнуло сердце и у меня: в батарее я отвечал за орудия – в случае чего, куда двинешься без средств тяги?..
– Неужели и тут немцы жмут, как под Сталинградом? – озабоченно проговорил пожилой заряжающий Трефилов. И обратился ко мне: – А немцы далеко отсюда, товарищ лейтенант?
– Должно быть, далеко, коли нас выгрузили здесь.
– Что-то не поймешь, со всех сторон стреляют, – не успокаивался Трефилов.
Выстрелы смолкли. Сморенные усталостью люди крепко заснули. Мне же не спалось, я никак не мог представить себе наш предстоящий первый бой, в памяти опять возникли два эшелона, которые встретились на пути сюда, – один с ранеными, а второй – с искореженным горелым металлом, я тогда ужаснулся: что же с людьми там делается, если так корежит железо?! Людей я тогда делил на два сорта и настоящими считал тех, кто уже побывал на фронте. Как я завидовал раненому сержанту из встречного эшелона! Вроде бы ничем он и не отличался от нас – только вот рука подвязана к шее; веселый, разговорчивый, он рассказал, что и на фронте-то был всего один день, ранили его в первом же бою. Всего один день – а уже фронтовик! У него уже позади тот таинственный, страшный для меня барьер, который называется ФРОНТОМ. Я вот не могу сказать моим солдатам, что был на фронте, а им так хочется, чтобы их командир был фронтовиком: тогда у них будет больше уверенности и спокойствия в предстоящих боях. Конечно, для пользы дела не грешно было бы сказать, что и я был на фронте. Но я совершенно не представлял, что это такое, и не мог, даже мысленно, перевоплотиться, перешагнуть ту невидимую черту, которая отделяет тыл от фронта.
Короткий июльский рассвет быстро переходил в яркий солнечный день. Повара уже сварили завтрак. Но только мы пристроились к котелкам, как послышался тяжелый прерывистый гул, он быстро нарастал, и мы поняли: летят самолеты. Высокие сосны мешали разглядеть что-либо в небе, и бомбы засвистели раньше, чем можно было ожидать. Вместо того чтобы подать команду «Ложись!» и самому броситься на землю, я вскочил на ноги, и в ту же секунду в чащобе ахнул страшной силы взрыв. Мириады свистящих, угрожающе шипящих осколков окатили все вокруг, а один, видно самый крупный, как бритвой, мгновенно срезал громадный, в полдерева сук, который тяжело, с шумом рухнул к моим ногам. Но я продолжал стоять, дивясь невиданной ранее силе – она ошеломила меня!
– Товарищ лейтенант, ложитесь! – крикнул мне старшина Макуха.
– Трефилова убило! – отчаянно закричал наводчик Осецкий.
Первая бомбежка и первые потери ошеломили всех, хотя наши потери, как оказалось, были меньше, чем у соседей.
Едва оправились от бомбежки и позавтракали, как Чернявский приказал мне – старшему на батарее – взять с собой разведчика, связиста, четыре катушки кабеля и идти с ним – он отправлялся к линии фронта, чтобы отыскать место для орудий, откуда нам предстоит стрелять по противнику.
Чернявский с прибытием на фронт оживился, повеселел. Было видно, что ему не терпится как можно скорее добраться до врага, что у него свои, фронтовые с ним счеты, он будто торопился исправить ранее допущенную ошибку, отомстить за нее – и теперь, сформировав после госпиталя свою батарею, едва выгрузив ее с платформ, спешил испробовать новенькие гаубицы на немцах, для чего и бежал сейчас напрямик по болоту к деревне Дешевке: там, на переднем крае, он займет наблюдательный пункт и увидит врага, а завтра к утру его батарея уже будет стоять на выбранной им закрытой огневой позиции, километрах в двух сзади от его НП, – и он наконец откроет огонь по немцам! Ему уже представлялись мощные разрывы снарядов, мечущиеся в панике фашисты…
