– Пойми, – объяснял майор, – ты же на верную погибель идешь, а не идти нельзя, приказ надо выполнять. Сам ты, ясно, пропадешь, но зачем же коней губить? Да и разведчика жалко, он и тут нам пригодится. Бери вон ездового Ахмета, у него коней поубивало, а мы без него обойдемся, – капитан указал на пожилого ездового, который временно прислуживал ему по хозяйству. И заключил: – Не все ж на конях гарцевать, дойдете и пешком.
И пошли мы с Ахметом вдоль передовой – искать место, где можно проскочить сквозь немцев в наш тыл. Ослепительно сияло солнце, синевато-белый нетронутый снег простирался от самых наших окопов до ползавших вдали немецких танков, они медленно перемещались в километре от города, изредка постреливая по нашим окопам и окраинным домикам.
– А чего же наши по ним не стреляют? – удивился Ахмет, подползая ко мне.
– А чем стрелять-то? Тылы отрезаны, остатки снарядов берегут, когда немцы сюда полезут. Да еще из окружения прорываться придется, – разъяснил я.
Но что же нам делать? Ночи ждать нельзя. Ползти, тем более бежать на виду у немцев без маскхалатов бессмысленно – тут же заметят и расстреляют. Только в одном месте расстояние между немецкими танками было метров восемьсот, их разделяла не то крупная проталина, не то озерцо, лед которого, отполированный поземкой, блестел, как зеркало. Вот через это озеро мы и решили проскочить в ближайший снег, потому что шире прогала между танками не было.
Прячась в снегу, мы по-пластунски добрались до края озера. Немцы нас не заметили. Оставалось одолеть озеро.
– Ахмет, – строго сказал я ездовому, – будешь бежать вместе со мною, не отставая ни на шаг. Я лягу – и ты ложись. Я встаю – и ты вскакивай. – А сам лежу и думаю: за три броска одолеем мы это озерцо, только вот как-то схитрить надо, обмануть немцев.
Поборов волнение, как перед броском в холодную воду, мы вскочили и изо всей силы помчались по льду. Немцы тут же заметили нас, и танки справа и слева открыли огонь из пушек. Зловещие удары выстрелов с характерным металлическим дзиньканьем и гулким эхом, как хлесткие кнуты, стеганули по нашим ушам, острыми шипами вонзились в сердце, шершавый комок застрял в горле, подкатывая тошнотой. Снаряды разорвались совсем рядом, оглушив и окатив нас и все вокруг мириадами осколков. Образовавшиеся воронки источали вонючий желтый дымок, черными кратерами обезобразили вспаханный осколками лед. А мы, покрытые белоснежной ледяной пылью, лежали, как святые: ни один осколок не коснулся нас, только шум стоял в ушах, да все тело содрогалось от частых толчков сердца.
Некоторое время немцы усиленно наблюдали за нами, решая, убили они нас или нет. Мы же недвижно лежали, чтобы убедить их в своей гибели. Пусть они убедятся в этом, надо только подольше полежать. А когда надоест им смотреть, отвлекутся, забудут про нас, вот тогда сделаем еще один рывок.
Минут через пятнадцать вскакиваем и мчимся вперед, пока танки снова не повернули в нашу сторону жерла своих пушек. Как артиллерист, я точно знал, что делают в данный момент наводчики танковых пушек, – и мы с Ахметом вовремя упали на лед. Едва припали к земле, как снова раздались выстрелы. На этот раз творилось что-то страшное! Разрывы снарядов, свист осколков, облака дыма и снежной пыли окутали все вокруг, земля ходила ходуном, а мы лежали ни живые ни мертвые… – но чудо – снова невредимые! Немцы стреляли с упреждением в расчете на наш бег, а мы упали чуть-чуть раньше, не добежали до места разрыва: снаряды рванули в семи метрах впереди, и все осколки дугой перескочили поверх нас – за нашими спинами и вокруг посекли весь блестевший до того лед!
Побесившись, немцы снова успокоились. А нам оставалось сделать один, последний рывок до спасительного снега. Но теперь они, конечно, не спустят с нас глаз, и, чтобы убедить их в своей гибели, на этот раз придется, притворившись мертвыми, лежать еще дольше. Лежим, а мысли роятся в голове: что и как будет дальше, перебираю все варианты развития событий… И тут внезапная мысль кинжалом вспорола состояние относительного благодушия: а вдруг им придет на ум подойти к нам, «мертвым», чтобы обыскать?! Тогда придется вступать с ними в бой и никто уже наше донесение в штаб армии не доставит.
