Влиятельный штатовский сенатор несколько утомился после насыщенной программы мероприятий, посвящённых Дню памяти павших, и испытывает желание подышать воздухом во время прогулки. А поскольку торжества происходили на Арлингтонском кладбище и поблизости от него, государственный деятель намерен побродить по аллеям этого самого места упокоения. Компанию ему составляет политический лоббист, крайне заинтересованный в принятии законопроекта о наращивании военных расходов. В ходе моциона собеседники встречают странного вида юношу, одетого в полуистлевшую солдатскую форму…© igor14
Перевод:
СЕНАТОР КЕННИКОТТ был благодарен Господу за прохладный ночной ветерок, легонько обдувающий лицо. Он выразил желание, чтобы Хобсон сопровождал его на прогулке, где и представил бы весомые аргументы в пользу законопроекта. Голос у лоббиста был высоким, довольно-таки неприятным, и казался особенно неуместным в мирной тиши Арлингтонского кладбища[1], где и совершался променад.
Хобсон немножко задыхался, его мясистая, гладко выбритая ряшка выражала явную досаду. Прогулка по кладбищу может и была подходящим занятием для стройного, сухопарого сенатора, но лоббисту абсолютно не нравилась. Кенникотт же ощущал настоятельную потребность пройтись после банкета, дабы успокоить нервы по окончании того ещё денька, наполненного бесчисленным множеством мероприятий, посвящённых Дню памяти[2]; Хобсон же стремился поскорее урегулировать вопрос с законопроектом, а потому нехотя всё же согласился сопровождать члена высшей палаты Конгресса.
– Это может приблизить нас к войне, – довольно резко прервал сенатор пространную речь Хобсона.
– Нисколько! Это лишь мера боеготовности. – Маленькие глазки лоббиста остро глянули в лицо собеседнику. – Мы должны защищать американские интересы за рубежом. Несомненно…
– Но это – чрезмерно агрессивно, – возразил Кенникотт. – В конце концов, мы же не хотим вызвать к себе ненависть в других странах.
– О, вы торопитесь с выводами!.. Это далеко не столь однозначно. Я уже объяснял, как…
– Это – война! – Сказал сенатор, устремив взгляд на череду дальних надгробий.
– Войны не будет, – несколько утомлённо продолжал настаивать Хобсон. – Если бы я думал, что этот законопроект действительно опасен, то был бы первым, кто потребовал его отклонения.
– Сколько вы хотите потратить моего времени, чтобы окончательно убедить в своей правоте? – Довольно резко спросил Кенникотт. – Впрочем – не столь уж важно… Это слишком сложная проблема. Мы не можем отложить её до завтра, Хобсон? Я так сильно устал…
Лоббист на мгновение пристально взглянул на собеседника. Затем, осторожно подбирая слова, произнёс:
– Законопроект должен пройти максимально быстро, сенатор. В этом случае, полагаю, могу на 100 процентов заверить вас, что переизбрание в следующем году вам обеспечено.
Кенникотт бросил на него острый взгляд, губы сжались в тонкую линию: да, поддержка со стороны Хобсона была весьма ценной, фактически – незаменимой. А если он не станет её оказывать…
Не отрывая глаз от спутника, сенатор продолжал идти и чуть не врезался в какого-то невысокого стройного человека, тихо стоящего в тени громадного вяза.
Бледное, похожее на маску, лицо повернулось к Кенникотту, и тот словно ощутил удар от вызывающего дрожь взгляда. Это был юноша, почти мальчик, но со следами непереносимых страданий, как будто впечатавшимися в образ.
– Простите, – быстро пробормотал сенатор, разглядывая выцветшую, изношенную военную форму встреченного. – Я вас не заметил…
Юноша не отвечал, и государственный деятель лёгким движением обозначил намерение пройти дальше. Резко отвернув голову в сторону, молодой человек сказал приглушённо:
– Я не могу спать…
– А? – Уставился в ответ Кенникотт.
– Я говорю, что не могу спать. – Повторил юноша тусклым страдальческим голосом.
Хобсон издал губами сочувствующие звуки и с явным намёком посмотрел на сенатора. Тот также испытал всплеск сочувствия: очевидная молодость случайного встречного вопиюще диссонировала с измождённостью его лица и бледными губами, искривлёнными мукой.
– Я понимаю… – Через паузу сказал Кенникотт. – Это действительно ужасно. Как-то раз я страдал от бессонницы целую неделю…
– Неделю… – пренебрежительно протянул юноша. – Какая ерунда! Я испытываю это на протяжении многих лет.
Сенатор стал что-то быстро писать на оборотной стороне вытащенного из кармана конверта.
– Одну минутку…, – наконец пробормотал он под участившееся дыхание Хобсона, которым тот очевидно намекал на нежелательность дальнейшей задержки. – Вот! Можно приобрести в любой аптеке. – Протянул бумажку юному страдальцу. – Это непременно должно помочь. Я действительно понимаю, как вы себя чувствуете…
Лицо молодого человека приобрело скептическое выражение, однако он взял конверт с названием лекарства и сунул его к себе в карман.
– Спасибо, только это вряд ли поможет, – задумчиво произнёс. – Всё без толку, а в День памяти – особенно тяжело. Знаю по опыту!
ХОБСОН нетерпеливо переступал с ноги на ногу, его глаза непрестанно обшаривали форму юноши.
– Ох! – Понимающе заметил Кенникотт. – Я вижу – вы в форме. Но не слишком ли вы молоды для ветерана?
– Я? – Недоумённо произнёс молодой человек. – Я не настолько юн, каким выгляжу. Принимал участие в большой войне, вы правильно сказали…
