— Садись, Вислогузов. И давай времени не будем тратить понапрасну. Сколько же можно сидеть без всякого толка? Давай приходить к чему-нибудь определенному. Видишь ли, хорошо, когда твои приятели были бы такие же неразговорчивые, как ты. Ну, тогда отмолчались бы, перевели все дело на кражи, по бытовой. Но ведь не получается! Даже такой опытный человек, как Приват-доцент, и тот все рассказывает!
Килограмм только глазом повел. Но трудно было ничем не выдать волнения. Хорошее дело! И Приват-доцента раскопали! Теперь уже сомневаться не приходится: на политику хотят перевести! А на кой лях сдалась ему политика?! Ну, нет, Жора, тут у тебя ничего не получится! Валька-краб о каком-то Анаконде толковал... А кто этот Анаконда? Шпион какой-нибудь! Смотри, куда ребята полезли, не в свои ворота...
И Килограмм быстро решил выдать с головой Черепанова, по возможности отрицать всякую связь с Приват-доцентом, а на себя брать уголовные преступления.
— Так вот я и говорю... Закури, а то ты чего-то волнуешься. Если даже Приват-доцент решил выкладывать все начистоту, то можешь догадываться, что наговорили другие...
— Кто же другие? Никого я знать не знаю... — И Килограмм для пробы пустил несколько похабных ругательств, но следователь так посмотрел, что у Килограмма язык отнялся.
— Значит, ни с кем ты коньяку не пил в железнодорожном домике около насыпи? Просто пошел туда, бросил свое вечное перо, и на этом все кончилось?
— Пить пил, не отрицаю.
Байкалов посмотрел на следователя. Каким образом он добился этого признания? Слова обыкновенные, и все спокойно, а между тем начинает выясняться что-то новое...
— А как пил? Пил, как честный вор. И пока что других дел за собой не знаю.
— И прибыл на Лазоревую с поддельными документами просто ради скуки? И не посылал никто, а вот приехал...
«Знает, что Приват-доцент посылал... — испугался Килограмм. — Плохо дело...».
— И чего ради полез по всей стройке ездить? Что, например, понадобилось «честному вору», как ты говоришь, на каменном карьере?
— Опять же это он, Жорка, научил!
Тут Байкалов и Павлов еле удержались, чтобы не переглянуться, но следователь ни на одну секунду не приостановился, ничем не выдал ни удивления, ни удовольствия, что названо новое лицо и, значит, в новом освещении встает диверсия с самолетом.
— Это мы знаем, что Жорка научил, — в тон Вислогузову повторил следователь. — Он мог научить многому... И убивать мог научить...
— Будем прямо говорить, начальник: свинчатка у кого была?
— Свинчатка! Что ты мне толкуешь про свинчатку?
— Я в мокрых делах не участник. Я могу доказать, ч§м я занимался, вы мне политики не вкручивайте, с фашистами делов не имею! Вы лучше спросите Жору: кто убитого доктора жалел? Кто говорил, что докторов мы уважаем? Я жалел! Я говорил!
Позднее, когда уже увели Килограмма, Мосальский и Байкалов оживленно обсуждали, какой тут секрет, что так легко, без каких-нибудь усилий следователь получил от Вислогузова все, что требовалось, и даже больше, чем можно было ожидать.
— Позвольте, друзья, — вмешался Павлов, — но это так ясно!
— Ясно-то ясно, товарищ генерал-лейтенант, — возразил Мосальский, — однако почему Вислогузов вдруг взял да и все выложил?
— Вполне понятно. Во-первых, его напугало упоминание о Приват-доценте, то есть Филимонове. Я склонен думать, что если бы Филимонов не умер скоропостижно и дописал бы записку до конца, то в ней упоминался бы тот самый Жора, убийственную характеристику которого мы получили от полковника Байкалова. Вислогузов — профессиональный аферист. Его впутали в политическое дело. Он теперь согласен всех утопить, только бы самому выбраться незамаранным из этого болота. Он расскажет о Черепанове все, что знает, и, вероятно, даже приврет, если знает мало. На себя же он наговорит и былей и небылиц по уголовной части. Понимаете? Ему теперь важно поскорее быть осужденным по бытовой статье. Вы видели, что он узнал полковника? Так глазом и метнул. В эту секунду он и принял окончательное решение топить Черепанова...
Павлов затянулся папиросным дымом, выдохнул его и медленно, в глубоком раздумье добавил:
— Словом, скверная история. И пока мы имеем только небольшие зацепки, за которые можно ухватиться.
— Мне кажется, — сказал Байкалов, — что он умышленно разыгрывает роль блатного. И надо отдать справедливость, он неплохой актер.
— Профессиональное! — воскликнул Мосальский. — Ведь он даже взялся изобразить журналиста! Между тем трудно представить себе более низкий уровень развития и морали.
Павлов распахнул окно. У него было ощущение какой-то нечистоплотности, и бессознательно хотелось прежде всего вымыть руки.
— Вы думаете, я впервые встречаюсь с таким выродком? Если бы вы знали, каков моральный облик всех этих забрасываемых к нам субъектов из остатков антисоветских группировок! Это в подавляющем большинстве — антиобщественные, античеловеческие элементы.
Из открытого окна пахнуло крепкой осенней свежестью. А Павлов, затяжка за затяжкой, глотал табачный дым и говорил строго, словно произнося смертный приговор: