— Танцует! Я знаю, что танцует! Теперь каждый начальник обязан уметь танцевать.
— Ох, Нинка, озорная же ты! — сказал наконец Агапов. — Ладно, пошли.
— Вальс!!! — заревел Агаян в восторге и стал протискиваться в зал.
Руководитель оркестра, солидный, в очках, сказал что-то музыкантам. Тромбонист надул щеки и гукнул в свой сверкающий медный инструмент. Скрипач подстроил «ля». Картинно красивый пианист вскинул голову, чтобы поправить прядь волос, спадающую на глаза, и ударил по клавишам. Полились звуки вальса, знакомого и каждый раз задевающего какие-то новые чувства.
Круг для танцев расширился. Кто-то зааплодировал. Завклубом, потный и счастливый, стал еще быстрее перемещаться по залу.
Нина властно тащила Агапова на середину зала.
Агапов подумал:
«Пожалуй, здесь потребуется не меньше храбрости, чем когда идешь в атаку. Этот чертенок подбил меня на серьезное испытание... Сколько лет я не танцевал? Ну-ну. Посмотрим! Мы еще постоим за себя!».
Агапов поправил ремень, одернул гимнастерку. Нина положила тоненькую руку ему на плечо, едва доставая.
Несколько старомодно, держась очень прямо, Агапов закружил Нину в вальсе. Она легко и красиво порхала вокруг, и через два-три такта они применились друг к другу. Агапов почувствовал, что у него получается, и напряженность исчезла.
Плавно прошли они целый круг, и Агапов с ходу усадил Нину на стул недалеко от выходной двери. Раздались аплодисменты, кто-то крикнул «браво», и уже закружились другие пары.
Нина торжествующе озирала всех и обмахивалась носовым платком. Агапов, слегка запыхавшись, улыбающийся и довольный, вышел на крыльцо вместе с Агаяном и закурил.
— Хорошо танцует девушка!
— Сорванец эта Быстрова. Очэнь симпатычная девочка.
— Какая теплынь на улице. Как на юге.
— В августе много звезд падает.
— Вы курите, Манвел Вагранович?
— Курю, но не затягиваюсь.
— А клуб-то у нас маловат. Смотрите, какая давка. Надо побольше построить. С буфетом и несколькими фойе.
— Обязательно с буфетом! А то у нас фруктовую воду только в столовой можно достать! Частное слово!
— Правильно. И сад около клуба должен быть. Вот стало нам жарко, а деваться некуда, кроме как на крыльцо.
— Вот когда сам потанцуешь, все это заметнее становится.
— А вы-то что же — танцуете, танцуете, а вытанцевать хорошего клуба не можете?
— А вот и нэверно: в смете будущего года прэдусмотрел!
— Пройдемся немного?
Оркестр громыхал так, что стекла дребезжали.
— Какой танец они играют? Ах да! Падеспань.
Когда они дошли до железнодорожной насыпи, из клуба все еще доносились обрывки музыки. Так они добрели до семафора, почти не разговаривая, только перебрасываясь отрывочными словами.
Упоминание Агапова о юге напомнило Манвелу Ваграновичу родную Армению.
Андрей Иванович думал о другом. О возрасте, о надвигающейся старости... Как это странно! Он-то знает, что он совсем молод, сознает всем существом. И все мысли его молодые и молодые дела. Между тем окружающие считают его, вероятно, стареющим генералом. Но вот Нина не посчитала же, потащила танцевать? Нет, человеку столько лет, сколько ему хочется!
А в техбюро лазоревской ЦРМ в этот час шла полным ходом работа. Яркие лампы с зелеными козырьками освещали большие листы ватмана. Пласты табачного дыма тянулись сизыми реками в открытые окна. Инженеры толпились вокруг реконструированной модели скоростного путеукладчика, сверкающей свежим лаком. Шел горячий спор.
Розовый, круглый, сияющий довольством, умом, эрудицией и стеклышками массивных очков в шестиугольной оправе, молодой инженер что-то с жаром доказывал пожилому, с седой гривой волос и седеющим клинышком бородки. Другие или вставляли свои замечания или молча слушали, то кивая, то протестующе взмахивая руками. Розовый и довольный инженер излагал свои доводы обстоятельно, подробно, голос его не допускал возражений и даже тени сомнений. Чувствовалось, что этот человек вообще не сомневается. Все в его жизни было ясно, решено, рассчитано. Он при каждом слове слегка ударял себя штангенциркулем по ладони.
— Отсюда вытекает, товарищи...
Приткнувшись на краешке стола, Федор Константинович Ильинский слушал спорящих и рисовал на клочке бумаги какие-то зубчатые колесики.
Не ладилось с механической подачей шпалы. Над этим и бились изобретатели нового путеукладчика. Федор Константинович отверг уже несколько вариантов, испробовав их практически.
— Главная беда в том, что время не терпит. Надо строить. А все эти иностранные образчики нас никак не устраивают.
За окнами жил своей обычной жизнью маленький заводик. Тарахтела электростанция, вякал железом кузнечный цех, гудели станки в механическом, и пронзительно шипел литейный. На фоне белых оштукатуренных стен обрисовывались силуэты огромных экскаваторов, присланных сюда на ремонт.
Убедившись, что фонтан красноречия умного розового инженера неиссякаем, седовласый его оппонент, вынув из ящика письменного стола бутерброд с сыром, стал спокойно есть, продолжая дискуссию.
И тут все вспомнили:
— Позвольте, товарищи, мы же еще не ужинали?! К черту! Кончаем споры и пошли. Всему есть час.