— Вызов этот взволновал Леню, — рассказывала Наталья Владимировна Мосальскому. — Внутренне он был убежден в своей правоте, но его товарищи из губчека относились по-разному к его опыту с Мамонтовским офицером. Некоторые называли его «павловскими фантазиями» и говорили, что «здесь не институт благородных девиц». Естественно, что Леня волновался. Не забывайте, Борис, что Павлову тогда шел всего лишь двадцать второй год...
В кепке и непременной кожаной куртке, с маузером в деревянной кобуре у пояса, подтянутый и озабоченный, Павлов явился Ь Москву на Большую Лубянку. Ему сказали, что с ним будет говорить товарищ Дзержинский. Это еще больше встревожило Павлова. Он сидел в приемной, комкая свою видавшую виды кепку, и. еще и еще продумывал, как и чем объяснит он свой «опыт».
И вот — перед ним Феликс Эдмундович. Он сидит за столом в светлом просторном кабинете, накинув на плечи солдатскую шинель. Внимательный взгляд Дзержинского успокоил Павлова и вернул ему самообладание.
— Я знал вашего отца, товарищ Павлов. У него было львиное сердце, — сказал Феликс Эдмундович, продолжая изучающе и благожелательно разглядывать Леонида.
Затем Дзержинский заставил его сесть и рассказать, каким образом удалось ему сломить упорство пленного ротмистра и воздействовать на него.
— Значит, не побоялись личной ответственности и поверили в свои силы? — негромко сказал Феликс Эдмундович. — Это хорошо. Владимир Ильич говорил, что чекист должен обладать большим чувством реальности. Это чувство у вас есть.
И неожиданно для Павлова добавил:
— Как вы отнесетесь к тому, чтобы остаться работать в ВЧК?
— Боюсь, что молод еще для этого, — смущенно ответил Павлов.
— Нам нужны молодые. Такие, как вы.
И Павлов стал работать в ВЧК. И хотя они редко встречались с Дзержинским, Павлов неизменно руководствовался в работе правилом: а как поступил бы в этом случае Дзержинский? Вырабатывался опыт, создавались определенные установки. Павлов с высокой требовательностью подходил к себе, не боялся, проверяя себя, находить ошибки, исправлял их и двигался вперед. Он учился понимать человека и никогда не разделял той точки зрения, что преступники вообще не. поддаются исправлению. Изучая то или иное дело, Павлов стремился докопаться до его социально-политических корней, до сути. Иногда ему приходилось сталкиваться с таким человеком, что и сам он, кажется, готов был признать, что тут беспросветно черная душа, без малейшего светлого пятнышка. Как художник-реставратор, осторожно и настойчиво снимал он слои заскорузлой поверхности и вдруг докапывался до брызнувшей лучезарной крупинки, до человеческого в нечеловеческом. И как он тогда торжествовал, радовался, гордился! Но бывало иначе: человек гладок, скользок, все округло — и мысли, и действия, и слова; если не приглядеться, все как будто правильно, все благополучно — и клятвы, и прекраснодушие, и биение себя кулаком в грудь... а при тщательном, скрупулезном исследовании под лупой обнаруживалась маленькая, еле заметная, закрашенная трещинка... дальше — больше, и вскрывалась отвратительная клоака, соединение злобы и предательства затаившегося врага. И тогда Павлов был беспощаден.
— Вы, конечно, слышали выражение «инженер дефективных душ»? — говорила Наталья Владимировна. — Это о таких, как мой Леонид Иванович. Дело, которое выполняет он, требует непреклонности и вместе с тем большой человечности. Леонид Иванович редко говорит о себе. Как-то, к случаю, он рассказал, как в двадцатых годах ликвидировал опасную бандитскую шайку на Северном Кавказе. Без оружия он поехал один в стан врагов. На третьи сутки привел их всех за собой. Они грозили, что убьют его немедленно, если их обманут в каких-то выторгованных ими условиях, но все-таки ехали с ним...
Она задумалась, улыбаясь своим мыслям.
А Мосальский размышлял. Чем победил бандитов этот человек? Какой силой убеждения одержал он верх над головорезами? Какие струны человеческого самосознания затронул он в них? Как укротил их звериную ярость?
За эту операцию Павлов получил правительственную награду и личную благодарность Дзержинского. И не менее ценную похвалу жены, мнением которой он очень дорожил.
Как он переживал разочарования и неудачи! Как грустил, когда видел, что ошибся в человеке, которому хотел бы верить! Он любил говорить, что хороший хирург, ежедневно совершая операции, ежедневно видя страдания, смерть, кровь, никогда не привыкнет к этому, не станет профессионально черствым. Во время тысячной операции, как и при первой, ему так же жаль больного, так же хочется спасти его, и так же он не испытывает и секунды колебаний, когда понимает, что надо вырезать злокачественную опухоль, отсечь пораженную гангреной конечность. Тем серьезнее обстоит дело, когда речь идет о социальной злокачественной опухоли, о политической гангрене!
Немало времени прошло с тех пор, как Павлов сломил иступленное упорство белогвардейца-ротмистра Овсянникова. И вот — опять встреча с врагом, в иной обстановке, в год величайшей победы, в год окончания Отечественной войны.